— Он жив? — был первый вопрос, обращенный к ней, и Марфа снова отвела глаза в сторону.
— Клясться не буду, Ксеня, не ведаю я. В яму его бросили еще прошлой ночью после того, как на боярина набросился, едва не придушил того.
Яма! Это слово обожгло Ксению еще сильнее, чем железо во время суда. Она отшатнулась от Марфуты, растерянная, ошеломленная. Так вот от чего второй ключ, что она держит в руке. От решетки, что лежит поверх глубокого колодца, куда и свет дневной проникает едва-едва. В эту яму бросали неугодных, тех, кого обрекали на медленную смерть без еды и воды, а также от боли и Антонова огня, ведь при падении с такой высоты, как падали несчастные, они неизменно калечились, ломали руки и ноги, а иногда и хребет, погибая сразу же.
— Северский ходил ныне днем к яме, — проговорила Марфа. — Долго стоял на решетке. Разве был бы он там так долго, коли мертв лях? — она вдруг схватила боярыню за руки, сжала их с силой. — Верь, Ксеня, верь, что жив он, иначе все мы погибли! Уходить нам всем надо со двора Северского, уходить! Нельзя оставаться! Нынче же ночью, пока не отдал Богу душу пан ляшский, откроем мы хладную, Ксеня, выпустим ляхов. Те из ямы пана своего вытащат, да по воде, как сказывала ты ранее, уйдем в Ляхию ихнюю. Дозволишь с тобой идти, Ксеня?
— Ты готова оставить мужа и уйти со мной? Как же так, Марфа? — изумилась Ксения. Постельница только глаза потупила, скрывая слезы, что навернулись на глаза в этот миг. Как же ей остаться в вотчине, коли на нее подозрение в пособничестве ляхам падет тут же? Да и как остаться, ежели в избе ее пусто и тягостно, ежели уже не любовники в ней спят, а чужие друг другу люди? Молчит Владомир, даже не касается ее, а ведь она так ждет, что он как ранее прижмет ее к себе крепко-крепко, поцелует страстно, уронит на постель, стягивая сарафан с плеч. Ему даже все едино — коснулись ли ее ляхи за время полона, даже не спросит, каково ей пережить было несвободу свою.
— Готова я, Ксеня. Куда ты без меня? — улыбнулась сквозь слезы Марфа своей боярыне, и женщины обнялись, деля меж собой все страхи, все сомнения по поводу того, что им предстояло вскоре пережить.
Позднее Марфута ушла, строго наказав Ксении отдохнуть и набраться сил перед ночным побегом.
— Ляхи слабы, как бабы, ныне. Выбьются из сил еще за тыном усадебным. От нас им посильная подмога нужна будет, и мы должны будем сделать все, что в силах наших. Иначе и их сгубим, и себя, Ксеня, — говорила она перед уходом, а в голове уже четко выстраивались действия, что нужно было сделать для того, чтобы все прошло удачно нынче ночью. Надо было найти хмеля или дурмана, чтобы опоить и девок Ксении, и стражников на заднем дворе и у ворот, что были сразу же за погребами и вели к Щури, к небольшой отмели, где стояли рыбацкие челны и лодьи.
Ксения была не помощницей ей в этом деле, да и не боярское это было дело творить черную работу. Пришлось ей по наказу Марфы лежать в постели под тихие шепотки прислужниц, что сели с рукоделием в ее спаленке сторожить сон боярский, готовые услужить любому ее приказу. Ксения смотрела на них сквозь ресницы, на их румяные лица и веселые улыбки, на непокрытые головы незамужних девок и беленые расшитые узорами убрусы, склоненные над работой. Она знала, что почти все они шпионят за ней для Северского, что служат они вовсе не боярыне своей, а боярину, что предадут они ее перед ним, не задумываясь. Но она не винила их, ведь такова была их холопская доля — полное подчинение своему господину и душой, и телом. А вот Ксения ему подчиняться не желала, только не ныне, когда все мысли ее то и дело возвращаются на несколько дней назад, туда, где она была так счастлива. Впервые за несколько чувствовала странный покой и радость в душе, чувствовала благость.
Незаметно для себя Ксения заснула, и во сне ей привиделся берег пруда, на котором она сидела, прижав колени к груди. А из прохладной воды выходил к ней Владислав, одним резким движением опрокидывал ее на траву и, бросив ей на грудь мокрые желтые цветы, тянулся к ее губам. И она не протестовала, как когда-то сделала это наяву, а с восторгом приняла его поцелуй и его неожиданный дар, хотя ее сарафан и рубаха насквозь от того промокли, прилипая к телу.
— Я люблю тебя, — прошептала Ксения в его губы, и он улыбнулся ей, задевая своими губами ее рот, дразня ее легкими, едва уловимыми касаниями.
— Я люблю тебя, — прошептала Ксения в темноту спаленки, открыв глаза. Служанки не задернули занавеси перед образами, и на нее в неясном свете лампадки осуждающе взирали глаза Создателя. И Ксения устыдилась перед этим взором, но лишь на миг, а потом горячо взмолилась к нему безмолвно: