— Это правда, моя кохана? — прошептал он, кладя на ее голову, покрытую полотном убруса, свою ладонь, гладя ее волосы через него. — Ты любишь меня?
— Всем сердцем и душой, — Ксения вдруг протянула руку и стащила с головы убрус, выпуская на волю косы, что широкими змеями скользнули с головы, упали на его грудь. Он снова провел ладонью по ее голове, наслаждаясь мягкостью ее волос.
— Ты пахнешь цветами, — проговорил Владислав. — И летом… Ты пахнешь летом. И ты любишь меня. Но если я останусь слеп, если никогда не встану на ноги… ты и тогда повторишь это? Будешь ли ты любить меня тогда? Или это просто жалость в твоем сердце? Или… вина? Что, если ты ошибаешься?
— Я полюбила тебя еще тогда, в Москве. Ты не знаешь, но я видела тебя прежде, до нашей встречи у церкви. На параде в день въезда царицы Марины в Москву. Ты был таким красивым тогда, в блестящих латах, будто солнце ослепил меня. Я полюбила тебя задолго, как ты увидел меня. Потому и отпустила тогда из хладной. И потом, когда я встретила тебя на дороге… Как же я хотела ненавидеть тебя! Но разве можно сердце заставить разлюбить, когда твои руки и губы так нежны, когда ты был так ласков со мной? И я не смогла. Я люблю тебя, Владек. Я буду любить тебя любого, — прошептала Ксения, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из его тела с ее тихим шепотом. — Слепого, изувеченного, любого. И во мне говорит не жалость, Владек. И не вина, ибо нет моей вины перед тобой. Я не знала о том, что было приказано Марфе. Не от меня был умысел! Я бы позволила скорее умертвить меня, чем предать тебя в его руки!
Она вдруг разрыдалась, чувствуя, как рвет ее грудь то волнение, что сейчас переполняло ее, та боль, что вскоре поселится в ее душе черной змеей. Она еще крепче прижалась к его телу, еще крепче обхватила его руками, забыв о его ранах, и отпрянула, когда Владислав вдруг застонал от боли, что сдавила тело.
— Прости, прости, — зашептала Ксения, отстраняясь, целуя его в плечи и грудь, словно пытаясь своими короткими поцелуями унять эту боль, но Владек снова привлек ее к себе, прижимая ее голову к здоровому плечу, ласково целуя ее в макушку, вдыхая аромат ее волос.
— Я вез тебя в Белоброды, на мой двор, — проговорил он тихо. — Я хотел, чтобы ты стала хозяйкой в моем доме. Стала женой моей. Я решил этот после того дня, когда… когда мы встретили пана Милошевского. Ты была такая… такая… я понял, что никогда не смогу причинить боль тебе, что сделаю все, чтобы никто другой не причинил тебе вреда. Я неожиданно понял, что хочу защитить тебя. От всего света даже, если потребно будет. Но все же не смог защитить тебя недавно… не сумел. И ныне первая мысль была о тебе, когда достали меня из этого ада. Как уйти, если ты останешься здесь? Я не хочу более отпускать тебя от себя, хочу, чтобы ты всегда была подле меня. Носила мое имя, принесла в мой дом детей. Я ныне этого желаю более всего на свете. Ты станешь моей женой, Ксеня?
— Я уже мужняя жена, — глухо ответила Ксения, всем сердцем, до дрожи в пальцах желая, чтобы его слова могли стать явью когда-нибудь, и они смогли навсегда соединить свои руки и сердца.
— Но не для моей церкви! Ты примешь мою веру, и мы обвенчаемся с тобой прямо там в Белобродах. Моя мать хранила венец с рубинами для моей жены, и ты пойдешь в нем к алтарю. И я буду ждать тебя в храме. Буду ждать, чтобы назвать тебя своей единственной. Ты ведь пойдешь со мной в храм, драга моя? — и Ксения кивнула в ответ на его слова, пряча свое лицо у него на плече. В этот миг она верила, что действительно уедет с ним в далекие и неизвестные для нее Белоброды, что перейдет в латинскую веру и станет его женой. Она хотела в это верить, ведь это будущее так манило ее своей благостью. — Отец, правда, будет зол на нас. Но я не наследник его, и ему придется смириться с моим выбором, тем паче, когда у него появится внук. Ведь у нас родится сын. Мальчик с твоими дивными глазами цвета неба.
— И твоими волосами цвета… цвета… вороньего крыла, — с улыбкой сквозь слезы проговорила Ксения, воочию видя этого ребенка, которому никогда не суждено появиться на свет. Владислав тихо рассмеялся при ее словах, морщась от боли, что тут же возникла в ребрах.
— У меня такого цвета волосы? Надеюсь, что ты говорила не об облезлом крыле. Бывают и такие, знаешь ли, у ворон…
Ксения заметила, что над рекой внезапно стало очень тихо. Больше не стучали ляхи, дырявя дно у лодей. Значит, то время, что было ей отпущено судьбой, уже подходило к концу. Сказать ли Владиславу правду? Что она не поедет с ним в Белоброды? Что здесь и сейчас они расстанутся навсегда?