— Боярыня, — поклонился он ей в землю, когда подошел к ней ближе. Но в его облике не было почтения, глаза горели каким-то странным огнем, и на миг Ксении показалось, что тот безумен.
— Сотник, — хладно проговорила она, даже не кивнув в ответ на его приветствие. — Обычай нарушаешь? Не боишься за душу Марфы? Ведь не будет ей ныне покоя.
— А сама-то, боярыня, что тут делаешь? Совесть привела?
Ксения вскинула голову, пораженная тем, что услышала в его голосе, обескураженная его непочтительностью.
— Как ты смеешь так говорить со мной, холоп?!
— Каково тебе ныне, боярыня, когда голова покоя душевного не дает? Я знаю, что не дает, — не обращал внимания на ее возмущение Владомир. — Она ведь за сестру старшую тебя почитала, ведь подле тебя с малолетства росла, не было никого у нее, окромя тебя-то и рода твоего. За тобой и в огонь, и в воду бы шагнула. Вот и шагнула! Даже перед смертью о тебе думала, о тебе радела! А это ведь ты во всем виновата. Ты! Ты спуталась с ляшским паном, думала, не разведает что ли никто? Ты! Из-за тебя Марфа ныне в могиле.
— Не отрицаю того, — глухо ответила Ксения, чувствуя, как снова откуда-то снизу поднимается в теле очередная волна рыданий. — Виновна я перед ней, и не вымолить мне ныне прощения за то. Но и не тебе речи вести обвинительные, сотник! Сам же своими руками, а ведь в любви ей клялся!
Она отшатнулась от него, заметив, что промелькнуло в его глазах, перепугалась. Ярость, слепящая ненависть и жажда крови. Ее крови. И Ксения поняла, что ныне ничто не остановит сотника, что тот может сжать ее тонкую шею своими ручищами да переломить ее будто тростинку, без особого труда. Ведь до усадьбы далече, даже со стен худо видно, что тут творится, близ сельских могил.
— Ведаешь ли ты, боярыня, что случилось бы, коли я отказался бы от того, что приказано было? — прорычал Владомир. Ксения видела, как он напряжен в этот момент, как ходят буграми мощные мышцы под тканью рубахи, как стиснуты зубы. — Или коли попытался бы высвободить ее из рук недоли? Ведаешь? Ее бы в руки чадинцев боярских отдали бы, а те на кровь и на бабские слезы охочи. И нет им разницы кто в руках у них — боярыня или девка холопская, пленница какая или жена сотника их чади. Так что уж лучше смерть от рук моих, чем муки и насилие от чадинцев принять, — он замолчал на миг, пытаясь перевести дыхание, отвел глаза от слез Ксении, что побежали по ее лицу, едва он начал свою речь. А потом добавил едва слышно. — Сама она об том попросила. Я ясно понял то, едва об прелюбодействе заговорила. Я бы не вынес, коли в руки чадинцев бы отдали или кто другой… а так я сам… не мучая… Она обо всех нас думала. О тех, кого любила. Я ведь голову бы там сложил. А она не дала, покрыла себя позором, но не дала мне сгинуть тогда. И я поддался этой слабости… живот свой сохранить захотел…
Ксения вспомнила, как смотрели друг на друга супруги в тот злополучный день, и поняла, что сотник истину ей говорит. Она знала Марфу и понимала, что та пойдет на все лишь бы те, кого она любила, здравствовали и далее. Даже ценой души своей.
Владомир не желал более стоять подле нее — той, кого он винил в смерти своей жены. Она виновна и непременно получит то, что заслужила. Уж он-то позаботится об том, как бы ни вопил в его голове голос, что Марфа никогда бы не одобрила его замысел, никогда бы не простила его, коли тот свершится. Но его любы больше нет, отныне ей суждено лежать в сырой земле подле сынка их единственного, а потому он не будет слушать этот голос. Но просьбу жены последнюю все же исполнит, передаст боярыне ее слова. Уже уходя, обернулся потому к Ксении, тихо проговорил, глядя той в спину, на ее опущенные плечи:
— Марфа велела сказать тебе тогда не только о ленте. Еще про дар небес сказала. Мол, Господь тебе его даровал, ты же сберечь его должна. Вот и все, что велела передать тогда.
Ксения не поняла тогда, погруженная горе с головой, о чем ей Владомир толкует, и только позднее, когда по пути в усадьбу завернула в церковь и стояла перед образом Богоматери, что прижимала к себе Божественное дитя, вдруг услышала в голове голос Марфуты: «…Ты же тяжела, Ксеня. Дите у тебя будет. От ляха дите-то…». За тяготами минувших дней, за слезами бесконечными забылась эта весть, да и в непривычку было Ксении, что тяжела может быть она после стольких пустых лет.