— Куда ушел? — похолодела Ксения, пошатнувшись, вцепилась в спинку стула, что рядом стоял, чтобы не упасть. — Куда? На гон ушел?
— Да какой там гон! Не ведаю, куда ушли, боярыня, но Федуня мой сказал, что ненадолго отлучается. Пяток дней туда, пяток обратно, сказал.
Пяток дней! Ровно столько, сколько галопом ехать до границы, без привалов дневных. Возможно ли? По воде плыть на веслах намного дольше, да еще и без сил ляхи совсем. И дождь поливает неустанно вот уже несколько дней. Сердце Ксении сжалось. Нет! Быть того, не может! Он же клялся! Памятью отца клялся!
Ноги сами понесли прочь из терема. Зашумели позади девки, явно не ожидавшие от нее такой прыти, сумели догнать ее только на заднем дворе у конюшен, где Северский показывал некоторым гостям, сумевшим пробудиться до полудня и не страдавшим при этом головной болью, приплод этого года. Он сразу же увидел ее, едва она ступила на двор, запыхавшаяся от бега по ступенькам терема, белая лицом на фоне темной ткани плата.
— Стряслось что, Ксеня? — метнулся Матвей к ней навстречу, перехватывая ее прежде, чем она подойдет к конюшням. Она подняла на него глаза, полные ненависти и боли, схватилась изо всех сил за шелк его кафтана, сминая его.
— Где Владомир? — прошипела она, и он замер на месте. А потом вцепился в ее пальцы, оторвал их от своего кафтана.
— Владомир месть свою вершит, — медленно произнес Северский, и Ксения прикрыла глаза на миг, не в силах даже вдохнуть — такова была боль, что острой иглой кольнула сердце. — Его право! Я не в силах был его держать от того. Иди в терем, Никитична! — приказал он ей твердо и даже с силой толкнул в сторону дома. — Не позорь перед людьми! Пошла!
Служанки, заметив, что боярин весьма зол, даже побелел весь от гнева, быстро подбежали к Ксении, потянули за собой в терем. А та и не сопротивлялась, подчинилась им. Села в тереме за пяльцы да так и сидела, уставившись в пустоту перед собой. Ни говорила, ни отвечала на робкие вопросы прислужниц, даже глазами, казалось, не моргала. Так и молчала весь день до вечернего моления. Только там вдруг заговорила что-то себе под нос, кладя неистово поклоны, пугая своих служанок таким усердием.
Так и повелось отныне в женском тереме: после утреннего туалета и скудной трапезы шла боярыня в церковь на службу, а после возвращалась в дом, отдавала приказы дворовым и поднималась в светлицу за работу. Стежок за стежком, стежок за стежком… И снова моление, на этот раз вечернее, а не утреннее, а после укладывались на сон в спаленке. Иногда служанки, проснувшись среди ночи, слушали, как умоляет боярыня, кладя поклоны перед образами, срываясь изредка на глухие рыдания, как повторяет только одно слово: «Защити! Защити! Защити!»
Вскоре наступили Калинники. Разъехались по своим вотчинам гости, предоставив Северскому возможность наконец-то подняться к жене в терем. Он уже был наслышан о странном поведении Ксении — об том не шептался только ленивый ныне, и эти слухи рвали ему душу. А уж вид Ксении — такой безвольной, такой притихшей, и вовсе едва не заставил его закричать в голос, тряхнуть ее хорошенько, чтобы пришла в себя. Неужто не понимает, как больно ему ныне видеть ее такой? Неужто не понимает, что только убеждает его в правильности решения, принятого после разговора с одной из служанок жены? На этом свете может остаться только один из мужчин, что познали Ксению. И уж тем паче, нет места в этом мире тому, кто мешает Северскому…
Но он не стал говорить о том Ксении, просто приходил к ней каждый вечер в терем, садился напротив нее и наблюдал за ее работой. Быстро суетятся пальчики, мелькает игла. Стежок к стежку, стежок к стежку. Белая повязка на одной из ладоней — словно памятка ему. Склонена голова в черном плате над полотном, растянутом на пальцах, иногда срывается со щеки тяжелая слеза, расплывается пятном на белом шелке.
Она забудет. Она непременно забудет. И все тогда будет хорошо, верно? Главное убрать того, кто стоит между ними, ведь именно это мешает. Только это. И Матвей сидел напротив нее до вечерней молитвы, а потом поднимался и уходил в образную, по пути целуя жену в холодную щеку, зная, что она будет молиться ныне снова за того, другого, греша при этом, ведь тот латинянин. И ее молитвы не будут услышаны Господом, ибо это молитва за еретика, за нехристя папского. Он знал это, он верил.
Заславскому не уйти живым из земли русской. Он прочитал это в глазах Владомира, когда тот уезжал из усадьбы. Уж слишком горяча была ненависть, горевшая во взгляде сотника, слишком сильно сжимали руки поводья коня.