Оттого и улыбалась так счастливо на пиру на боярском дворе, что закатил Северский для своих холопов в тот день, оттого и смеялась звонко шуткам дурака {2}, который корчил смешные рожи, передразнивая больших холопов, а особенно полного ключника, так стараясь рассмешить боярыню, что только и плакала в последние дни. Поговаривали даже, что исступление ума на нее нашло. Но нет же! Вон как улыбается, как задорно подмигивает дураку, одобряя его кривляния. Нет, здрава она умом, здрава. Зря люди шепчутся.
На Захария, как и положено, затопили баню. Именно этих дней, когда боярыне следовало идти в баню, и боялась Ксения. В мыльне в подклете было не так много света, плохо было там разглядеть изменения, что уже начали происходить с телом Ксении. Тут же было светло и просторно, да и в самой парной и мыльне Ксения не оставалась одна и не с единственной девкой, как в мыльне терема, а с несколькими мылась. Не одна пара глаз тут следила за ней, подмечая каждую деталь. Ксения не раз в тот день поймала удивленные и любопытные взгляды на своем слегка округлившемся животе, на потяжелевшей груди. Да и как было скрыть это?
Но Матвей, который тем же вечером пришел к жене в спаленку, был спокоен и даже весел. Шутил про то, как гнал сам кумоху из усадьбы, чтобы та не воротилась нынешней зимой да не забрала никого с собой. А потом так же, как обычно привлек к себе, стал гладить ладонями по телу. Ксения, замерев от волнения, так и ждала, что он отпрянет от нее, обвиняя. Но нет — он продолжал свои ласки, а после заснул, утомившись за день, прижимая ее к себе сильной рукой.
Пора, подумалось Ксении, пора уже говорить о тягости Матвею. Пока другие не сделали того. Ведь только так у нее есть возможность убедить его, когда она сама поведает о том, что носит дитя во чреве, и это его, Северского, наследник.
— Прости мне, Господи, мою ложь, — прошептала Ксения, поворачивая голову в сторону образов, задернутых на ночь занавесями, крестясь аккуратно, чтобы ненароком не разбудить мужа, тихо спящего на подушке рядом.
Но когда тот пробудился еще до рассвета и ее разбудил, нежно целуя лицо, гладя пряди ее светлых волос, рассыпавшихся по подушке, слегка волнистых от кос, в которые каждое утро их заплетали девки, Ксения так не смогла выдавить из себя и слова о своем положении. Ее вдруг охватило чувство вины перед мужем. Да, он причинил ей много горя и боли, много слез пролила она по его вине. Но он так счастлив ныне, кто ведает — быть может, впервые за долгое время…
Ксения хотела руку мужа поймать и положить на свой округлившийся живот, глядя со значением в его глаза. Уж тогда-то он точно поймет. А если и не разумеет, то она скажет, что совсем скоро, на Анну и Иакима, что считались благодетелями всех рожениц и тех, кто только собирался принести в этот мир дитя, она пойдет в село, в церковь, чтобы вместе с отцом Амвросием принести требы за то чудо, что даровал ей Господь.
Но в дверь спаленки тихо стукнули, кликнули боярина, и Матвей, быстро поцеловав ее, удалился прежде, чем она успела ему сказать хоть слово. Ксения никогда не призналась бы самой себе, но она почувствовала облегчение в тот миг, что не ныне ей суждено совершить свой грех. А потом в терем вернулись прислужницы, спавшие в сенях те ночи, когда боярин навещал жену, и Ксения узнала, что ей подарено еще несколько дней отсрочки — на границах земель Северского был замечен чужой отряд, и боярин выехал сам поглядеть, кто там идет и куда путь держит. Ксения едва обрадовалась, подумав, что вдруг это Владек за ней едет, как поняла, что уж слишком мало времени прошло, чтобы то правдой было. Знать, кто другой по землям шел.
Ксении только и осталось, что ждать мужа, молится о благополучном его возвращении да слова подбирать, что произнесет, когда доведется возможность переговорить с ним. Негоже было откладывать долее этот тягостный разговор. Скоро живот уж совсем попрет, как тогда объясниться — отчего молчала, чего ждала? Только подозрения лишние наведет.