Ксения восприняла это как наказание одиночеством, но оно лишь порадовало ее — не будет более подле глаз и ушей Северского, никто не будет следить за каждым ее шагом. Знала б она, чем обернется ее одиночество, не так радовалась бы.
Удаление боярыни от общения с людьми было воспринято холопами так, как и планировали заговорщики, не договаривая умело, либо умалчивая что-то. Поползли шепотки из избы в избу, а потом через приехавших на «гусиную охоту» холопов других бояр по всей приграничной земле слухи пошли, что ляшский полон отразился на боярыне Северской, что лишилась та разума напрочь. Вспомнились девкам и странные ночные молитвы и рыдания хозяйки, ее нападение на Владомира. Стали обращать внимание, как та холодна и сурова с мужем, что приходит навестить ее в терем почти каждый день Божий. Слышали они, как она кричит на него, как сулит ему кары за что-то, а тот лишь молчит, хотя в праве хулить такую жену. Разве ж гоже на мужа голос повышать? Разве ж гоже руку поднимать на него, как видели девки через щель неплотно притворенной двери в светлицу, где сидела Ксения в одиночестве да работу свою вела, резво кладя стежки на полотно? И не ответил ей ничем боярин, только грустно смотрел на жену свою. Жалеет, видать, а может, дитя бережет свое, ведь девки давно знали, что в тягости боярыня их.
Только на Покров увидели люди свою боярыню, когда она вместе с мужем своим в церковь ступила, чтобы праздничную службу отстоять. Тогда-то и заметили холопы, что верно все, о чем шептались украдкой — и в тягости боярыня, и в исступлении ума она. Все видели, как взглядом она метнула в боярина, как только тот свечу поставил за здоровье матери будущей да наследника его, что на свет скоро появится. Все видели, как она оттолкнула от себя мужа, когда тот хотел помочь ей в возок забраться. Другой бы ударил жену за такой позор, а боярин только очи долу опустил, жалея горемычную.
А когда на землю первый снег выпал, так и вовсе боярыня стала дичать. Девки сенные украдкой рассказывали в поварне, что запретили им к хозяйке ходить да дверь плотно затворили в светлицу ее. И немудрено, вздыхали они, ведь боярыня совсем ума лишилась — беснуется, сорвала с окон занавеси, вывернула все ящики скрыни, что стоял в светлице, разбросала-запутала нити шелковые, порезала ткани, что боярин в дар ей из города привез недавно. Ой, что творится-то! А кричит-то как, крестились девки, глядя на перепуганных поварих и поварских людей. Ой, как кричит!
Когда зовет кого-то непонятного, а бывает, что и Марфуту! И при этом имени начинали креститься все, кто был в поварне, испуганно глядя в ту сторону, где стоял терем, хотя и не видели его через стены.
Именно эти слухи и принес своему хозяину, что располагался усталый с долгой дороги в столовой {5} усадьбы Северского, верный слуга, раскладывая шубу хозяйскую для просушки подле печи. Тот выслушал их, хмурясь все больше и больше, а потом взглянул на своего сотника, что сидел на лавке подле двери.
— Что скажешь?
Тот погладил свою скудную бородку, хмуря так же лоб, как и Михаил, сын Никиты Васильича Никитина, но промолчал, обдумывая услышанное. Он, как и боярин его, слышал о том, что некоторые бабы, вернувшись в родной дом после полона ляшского, умом трогались, но чтоб Ксения!
— Увидеть бы ее да поговорить, — наконец произнес он, и Михаил кивнул, соглашаясь. А потом присел к жарко натопленной печи, залюбовавшись рисунком на расписных изразцах.
— С утра же обговорю с Северским. Ныне времени не было, приехали же ночью, — он взял кочергу, что стояла у печи, поворошил поленья, выпуская ворох ярких искр. — Жаль батюшка занемог, тот бы сразу разобрался, что здесь к чему и отчего о Ксеньке такие говоры идут.
Только с этим человеком Михаил мог позволить себе назвать сестру просто «Ксенькой», возвращаясь обратно в детство, когда они все вместе играли в вотчине Калитиных. Только с ним мог обсудить дела семейные, ведь Федорка он любил и уважал, как брата. Он чуть с ума не сошел, когда тот еле живой вернулся в войско, еле нагнав их — едва перевязанный какой-то встречной холопкой, весь тягиляй в крови, будто на нем места живого нет. Но Федорок сумел-таки вырваться из когтей кумохи, что трясла его тело долгие седмицы, поведав в полубреду Михаилу о том, что произошло. Некоторые моменты из рассказа тот предпочел бы и не знать, как например, имя полонителя Ксениного да слова к сестре его обращенные, которую Федорок в бреду подле себя видел.
Как предпочел ныне не замечать того волнения, что охватило его товарища, едва они ступили на двор усадьбы Северского.