И только, когда заметил, как помрачнел лицом Василий, как быстро перекрестился тот на образа в углу горницы, смолк. Обернулся к ликам святым да оторопел, заметив, что горит только одна лампада, тускло, еле освещая иконы на образнике.
— Ох, ты Господи! Неужто батюшка?! — воскликнул Михаил за своими заботами да думами о будущности, что ждет род Калитиных ныне, когда царь русский проиграл свою последнюю битву ляхам, не заметив знака этого, что смерть в семью вошла. Но Василий покачал головой, и Михаил выдохнул облегченно.
— Нет, брате, отец хоть и мучается камчугой {1}, но жив и ясен разумом. Лекари вещают, что еще пяток годков батюшка наш поживет на этом свете, — а потом добавил еле слышно, заставляя Михаила вцепиться в лавку до боли в пальцах. — Скорбь у нас с другой стороны пришла. Не хотели тебе грамоту писать, брате, ты уж прости за сокрытие. Ксеня то, Михась. Померла она на Акулину.
Михаил едва не завыл в голос от той боли, что ударила в грудь, прямо туда, где сердце билось. Застучало в голове, заныла рана.
— Как? Как?! Я ведь на Мину только был в землях Северского. Здрава телом была. Откуда лиходейница пришла? Откуда?!
— От духа больного, — тихо ответил Василий, и Михаил побелел, вспоминая, как металась по горнице Ксения с широко распахнутыми глазами, в которых плескались страх и безумие. — Под Рождество Христово разродилась она ранее срока мертвым младенчиком. Не вынес той потери ее разум недужий. Не углядели за ней, не досмотрели. Ушла она из терема на Акулину. Видать, ждала цветеня {2}, чтобы лед сошел с реки. Только на следующее утро тело в Щуре выловили. Ныне наша сестрица с тобой дева речная.
Не выдержал при этих словах Михаил, подскочил с лавки, заметался по горнице. Отчего он не забрал ее с собой тогда, зимой? Отчего не забрал от этой реки проклятущей подальше? Испугался разговоров людских, что бесы в его род через сестру вошли? Забот не захотел? Смалодушничал?
— Я поеду в земли Северского, найду ее тело, куда бы его ни схоронили. Все дороги перекопаю, все болота обойду! — а потом застонал в голос. Ни могилы нет у Ксени теперь, ни отпевания ей никто не сотворил. Даже свечи за упокой не поставить ныне в церкви ему, ведь она сама на дно речное сошла. — Я все едино поеду туда! Не сама она себя жизни лишила, морок ее вел. Должны же схоронить по-людски, коли нет ее вины.
— Поздно, брате, — так же тихо откликнулся Василий. — Негде искать нынче. Да и не признать усадьбы Матвея Юрьевича, оттого что нет ее боле. Люди слух на двор наш третьего дня принесли, что прошелся в землях родича нашего в травене {3} лях огнем и мечом, сравнял усадьбу с землей, а всех людей его положил. Отмстил он Северскому, упокой Господи его душу, за полон и пытки, что тот чинил ему в прошлом годе, — он немного помолчал, а потом произнес. — Прости меня Господи за слова и мысли грешные, но иногда мне мнится, что Ксении лучше было в Щурю сойти да девой речной стать, чем от руки ляшской смерть принять. Говорят, что никого не пощадил лях за свои обиды. Никого живого не осталось после его прохода по землям Северского. Даже животины какой.
Михаил заскрежетал зубами, памятуя о том, как был совсем недавно лях поганый на прицеле у его самострела, да не сошлось. Сберег ляха его папский Бог, отвел стрелу в сторону. Ах, жалко-то как, что так свершилось! Знал бы, что Ксени нет более из-за морока, что по вине этого шляхтича случился, сам бы протиснулся к тому в бою, прорубая себе путь через других сражающихся, сам бы крылья оторвал его да голову снес.
— Ничего, Василь, гетману Жолкевскому Москва нужна, пока его король под Смоленском стоит, — проговорил Михаил. — Сюда-то тот и двинется, а с ним и лыцари его крылатые. Сам сюда ляшский пан тот придет. На погибель свою явится, я ж подожду чуток покамест.
— Ты голову свою сохрани, — хмуро ответил Василий. За оконцем уже занимался рассвет, посылая в горницу неровный свет утра. — Ксеню уже не воротить, да и не от руки ляха она пала. А за Северского пусть другие, ближние родичи ответ спрашивают.
Но Михаил только упрямо качал головой, не соглашаясь со словами брата, для виду напустив задумчивость на лицо, когда тот снова речи повел о свадьбе младшого брата с невестой, что сосватали ему еще прошлым летом. О какой свадьбе может идти речь, когда неясно, что с завтрева будет с Русью?
Василий, заметив, что брат не слушает его, а уже думу думает, где бы с ляхом тем встречу заиметь, потрепал того по колену отечески (благо, старше был почти на двадцать годков Михаила, имел право на то) и проговорил тихо: