Стефан поднял лицо вверх, подставляя под теплые лучи зимнего солнца, что разливались ныне блеском по белой глади снежных полей.
— Благостно-то как, Владек! Глянь, какая красота вокруг! Даже взглядом не окинуть земель наших! Не приведи Бог, потеряет Юзеф хоть пядь из них! — а потом оглянулся обеспокоенно на Владислава, бледного, как снег под копытами валаха {9} его. — Болит нога-то? Отчего поехал тогда на охоту?
— А ты? Сам едва в седле сидишь, а вон куда забрались, — проговорил Владек, гладя по голове через плотную кожу колпачка вдруг заволновавшегося сокола. — Мне не сидится в замке. Будто в каморе я. Вот как Мажанну {10} сожжем, пойду на площадку слабость свою гнать. Жид говорит, что можно будет уже.
— А потом на Московию пойдешь? — прищурив глаза (вернее, единственный глаз, над которым еще имел власть Стефан), спросил отец. — Prius quam incipias, consulto opus est {11}.
— Я уже все решил! Как получу весть, что пора идти, сразу же уеду, — отрезал Владислав, а потом вдруг сорвал с головы сокола колпачок да подбросил вверх, отпуская того в голубую вышину неба. Пусть хоть птица насладится полетом, раз он сам прикован пока к земле!
Но знака от Владомира, что настало время выступать, все не было. Уже прошла Пасха, начались посевные работы в полях, а Владислав все ждал момента, когда можно будет вывести свою хоругвь на земли Северского, когда сможет он отомстить за убиенных и забрать навсегда то, что принадлежало ему. Пусть по праву брачному Ксения была отдана Северскому, но сама судьба отдала ее в руки Владиславу. Его была она, и только его!
— Подожди, моя кохана, подожди, — шептал Владислав, останавливая разгоряченного скачкой коня на холме, с которого открывался великолепный вид на окрестные земли. И пусть с него не было видно Московию, но зато был виден край земли, за которым ждала его возвращения его любимая, его душа.
А потом сразу после Майского дня вдруг снова вернулся тот страшный сон, что когда-то будто душу из него вынул. Темная вода… распущенные светлые волосы, развевающиеся при каждом колыхании легких волн… широко распахнутые голубые глаза, уставившиеся в пустоту… бледное лицо утопленницы. Лицо Ксении…
Владислав проснулся весь в поту, с бешено колотящимся сердцем в груди, и каждый стук его отдавался в голове только одним словом: «Торопись! Торопись! Торопись!». И он не стал дожидаться знака от Владомира, перепуганный этим страшным сном. Пусть сотник Северского выполняет свою часть уговора, невзирая ни какие отговорки! Пришло время, окреп Владислав достаточно для похода. Крепко держит саблю в руке, довольно в нем сил, чтобы показать свою ярость.
Уехал Владислав из замка Заславского, несмотря на уговоры отца задержаться еще на время, поднабраться более сил.
— Только-только с одра поднялся, а куда-то гонит тебя нелегкая, — Стефан замолчал, видя по глазам сына, что не сумеет переубедить того, потому и перекрестил его, благословляя на дорогу и тяготы, что будут впереди у того. — Пусть все худое мимо пройдет тебя, пусть Святая Мария защитит тебя.
А потом поднял сына с колен, прижал к себе, стараясь скрыть слезы, что навернулись на глаза. Ибо в груди уже давно жило стойкое чувство, что не увидит он боле Владека своего, не суждено будет.
— Ты, сыне, как дела свои справишь, возвращайся, не иди к Смоленску. Не война Заславских идет в Московии ныне {12}, Сигизмундова она. Ты свою клятву ему не обновлял, а я уже выставил в войско его хоругвь и драбов {13} сотню дал. Возвращайся, сыне…
Владислав до сих пор помнил выражение глаз отца, когда оглянулся на того, выезжая из ворот замка. Такая печаль в них плескалась, что сжималось сердце, и плакать хотелось отчего-то. «Возвращайся», — молил в каждом письме отец, который уже знал, что Владислав застал пустой терем в усадьбе Северского, что убил врага своего смертью мучительной.
Но как мог вернуться Владек, когда нет ему покоя нигде на этом свете отныне, когда так и гонит его куда-то черная тоска и тупая душевная боль? И ничем не стереть их, ничем не уничтожить — ни вином, ни ласками других девок (от них, кстати, еще горше становилось), ни пылом боя. Он лез в самое пекло, надеясь, что эта старуха черная, что жизни забирает, найдет его. Но та неизменно обходила его стороной, собирая свои плоды рядом с ним, но его жизнь так и не обрезая своей острой косой.
Как жить ныне, когда ярость и первое обжигающее разум горе ушли, оставляя в душе выжженное пепелище, как то, что оставил Владислав на месте усадьбы Северского? Как творить повседневные дела изо дня в день, когда ее глаза боле не видят света, а сердце не бьется?