— Нет у меня души боле, смерзла, — отрезал холодно Владислав. — Но едем мы не за кровью и не за бабами (хотя кому что). Сам не знаю, зачем едем, понятно?
Он сам никогда не признается никому, что устал от крови и слез людских, что битва с воинами для него во сто крат лучше, чем баб гонять перепуганных по деревням. И кто знает, что потянуло его сюда? Быть может, наоборот желание сдержать Милошевского от зверств его привычных, от которых стонет земля русская?
За своими думами Владислав даже не заметил, как приблизился отряд к темной громадине деревянного частокола, что окружал несколько деревянных построек, самой высокой из которой была церковь, крест на крыше которой так отчетливо ныне виднелся на фоне летнего ночного неба. Монастырь располагался в самой чаще лесной, сюда даже не вела никакая дорога. Только узкая тропинка, которую сами поляки ни в жизнь бы не обнаружили.
— Ну, начнем! — задорно хохотнул Милошевский и направил коня прямо к запертым воротам монастыря, достал саблю и громко стукнул рукоятью о толстые створки.
Сначала никто не отозвался на этот стук. Все так же доносилось откуда-то из-за этого тына едва слышное мерное пение, да где-то хрустнула ветка в глубине леса. Потом вдруг заскрежетало, заскрипело, отворяясь, оконце в воротах. Оно было столь мало, что ни поляки, ни тот, кто стоял позади ворот, не могли разглядеть в него ровным толком ничего.
— Кто здесь, Господи помилуй? — окликнул недовольный женский голос. Милошевский толкнул в спину острием сабли хлопа, что привел их к этим стенам. Тот поспешил отозваться.
— Аминь, сестра. То я, Митяй Косолапый из Тырцева займища. Меня батя прислал поведать вам, что ляхи в округе ходят.
— Ну, так что нам ляхи? Как они найдут-то нас? Да и знаем мы про то. Прошлого дня бабы ваши прибегали, за стены к нам просились. У страха, видать, глаза велики. И чего бежали-то? Мимо ляхи прошли-то?
— Прошли, сестра, прошли. На стольный град поскакали, — поспешил заверить холоп, и монахиня стала затворять оконце. Милошевский еще сильнее ткнул саблей в спину холопа, отчего у того на рубахе стала проступать кровь.
— Постой, сестра, у нас кумоха что-то на двор вошла. Помогите, сестры. Прошлой годины приходила же сестра Илария, излечила Параскеву нашу от кашля. Помогите, сестры. Или ты, сестра, позови сестру Иларию, а я бы сам у нее выведал, что к чему-то. Тут вам батя передает овса гривну за труды ваши.
— Сестра Илария держит обет молчания, не могу позвать ее, — буркнула монахиня, но уже раздумывала над подношением. Гривна овса нелишняя совсем в эти годины лихие. Прошлое лето не такое урожайное было, да и это не радует днями дождливыми, кто знает, быть может, эта гривна совсем не лишней будет в зимнюю пору.
Женщина заколебалась, стоит ли ей идти до игуменьи и сообщить о том, что за воротами холоп с просьбой стоит. Но сейчас служба идет, и та будет весьма недовольна, что ее оторвали от нее. А оставит холопа за воротами… Тут секач давеча днем пробегал за тыном, подкопав немного у северной стены. Не приведи Господь, задерет холопа да овес пожрет!
Зашумел засов в пазе, тяжело выезжая из кованых скоб, а потом стала отворяться одна из створок ворот медленно.
— Ляхи! Сестра, ляхи ту…! — закричал во весь голос вдруг холоп, и Милошевский тут же вонзил в него острие до упора, обрывая этот громкий крик. Монахиня уже успела разглядеть неясные тени всадников в щель, что образовалась при открытии, ахнула перепугано, навалилась на створку, чтобы захлопнуть ту. Но с другой стороны уже давили на ворота ляхи своими телами, распахнули створку, сбивая женщину на землю. Она даже не успела вскрикнуть, как ее душа отлетела от тела, выпущенная в небеса чьей-то тяжелой рукой. Замелькали по двору монастыря мужские фигуры, вламываясь в низкие срубы, распахивая двери.
— Ну, пойдем что ли, — взглянул Ежи хмуро на Владислава, что по-прежнему стоял у ворот, удерживая на месте волнующегося от криков, доносящихся с той стороны тына, коня. Шляхтич подал знак, и уже его хоругвь с гиканьем ворвалась во двор монастыря, влилась в мельтешение тел, что творилось ныне тут.
— Сердце болит, — вдруг признался Владислав Ежи и под недоуменным взглядом того направил коня на двор монастыря, ощущая звон в ушах от этих диких криков и визга, от гогота мужского.
Домой! Он поедет домой. С завтрева же. Хватит лить кровь да слезы бабские. Все едино не вырасти на пепелище траве зеленой да цветам полевым, чем ни поливай его.
Он поедет домой, в Заславский замок, куда так настойчиво уговаривает его вернуться отец в своих грамотах. Вернется в родную землю, и быть может, когда-нибудь, сможет без боли в сердце встречать взглядом чужие голубые глаза и светлые волосы, когда-нибудь перестанет искать ее лицо в других. А по пути он обязательно завернет в разоренную им вотчину, спустится к реке, что отняла у него его кохану и проведет там всю ночь до утра в надежде, что Ксении, уже русале, а не земной женщине, позволят выйти на берег…