— Вот и я говорю, что негоже вдовам в миру ходить, — покачал головой отец Сергий. — Много бесовских соблазнов вдовиц стережет в миру. Надо им сразу же после погребения уходить в обитель, а не в миру глазами бесстыжими, телом своих, сосудом греха, сбивать мужей верных с пути истинного. Верно я говорю, жена?
Ольга промолчала, не поднимая глаз от подола своего сарафана. Она отчетливо помнила, как уезжала без провожатых из вотчины, как возница кидал ей кусок зачерствевшего хлеба на каждом привале, не желая вести с ней разговоров лишний раз. Ведь для своего рода она уже была, как отрезанный ломоть. Закончилась ее мирская жизнь. Никогда ей более не надеть расшитых золотыми нитями сарафанов и душегрей, никогда не облачиться в длинные нити жемчужные да серег не подвесить в уши. Не будет более смеха и радостей. Отныне ей суждено носить только черные одежды да темный плат послушницы.
Ее облачили в них в тот же вечер перед вечерней службой. Навсегда осталась на полу белая шелковая рубаха — последний знак о том, что когда-то Ольга была боярыней. Теперь ей суждено носить эти неприятные нежной коже одежды из грубого плохо окрашенного холста. А потом матушка Полактия уже повязывала ей плат черный, чтобы навсегда скрыть от чужих глаз ее волосы, прежде уложенные в корону из кос на голове. Плат все не желал ложиться поверх этих толстых кос, выходило криво и косо, не держал длинные волосы, что ни разу не постригались с самого рождения Ольги. И тогда игуменья, поняв, что другого пути нет, да и все едино этой осенью то произойдет, попросила принести ей ножницы, которыми пользовались при постриге в монашество. Отрезала она Ольге ее длинные косы, отнимая волосы аж по плечи.
С гулким стуком упали на деревянный пол отрезанные волосы, и Ольга не смогла сдержать слез при виде ее красы, что лежала ныне у самых ее ног. Вот и конец ее прежней жизни! Не быть ей вскоре Ольгой. В следующей године, во время Великого поста, приведут ее сюда снова в одной власянице с непокрытой головой, и должна она будет, смиренно преклонив голову перед отцом Сергием, протянуть ему эти самые ножницы, чтобы отрезали ей остатки красы ее. И будет с того дня носить Ольга совсем другое имя, отречется от своего прежнего, как отринет она жизнь свою мирскую.
Права матушка Полактия — блудница и грешница Ольга. Не отмолить ей грехов своих, не забыть того прошлого, что так часто приходит из той жизни, оставшейся навсегда за деревянным тыном. Ведь ее тело по ночам иногда вспоминало ласку крепких мужских рук, а губы горели огнем от желания, чтобы их коснулись другие губы. Иногда приходили сны по ночам, бесовские сны, от которых Ольга просыпалась в поту и бешено колотящимся сердцем, слезала со своей кровати и, опустившись на холодный пол, чувствуя коленями каждую неровность досок, неустанно молилась, кладя поклоны, пока первый солнечный луч не скользил по келье через щель в ставнях в маленьком оконце.
Грешница она, раз до сих пор принять не может доли своей. Разве не знает Ольга, что такова судьба вдовиц? Ежели семья мужа не желает держать ее в доме, а свои родичи тоже не берут на житие, то прямая дорога таким несчастным в обитель, постриг принимать. Но только как принять то, что нет более одежд красивых да лакомств сладких, что отныне ее жизнь будет так однообразна.
Только молитвы и труд — вот основа ее бытия отныне. Некогда нежные мягкие руки загрубели от огородничества, белая кожа покрылась загаром за это лето. Ольга помнит отчетливо, как ломило все тело в непривычки в первые седмицы от тяжелого труда. Монастырь был невелик — иеромонах отец Сергий, матушка Палактия, выполняющая функции не только игуменьи, но и казначея, и эконома монастырского, десяток монахинь и не более пяти белиц, не считая Ольги. Вот и приходилось работать с утра до вечера, подменяя друг друга.
Грешница Ольга, раз так интересует ее краса собственная. Долго плакала она по отрезанным косам своим, долго жалела об огрубевшей и потемневшей коже своей. Да что там говорить — до сих пор примириться не могла со своим новым видом. Вон давеча поймала ее матушка Полактия у ручья, куда Ольгу отправили воды набрать для огорода, с которого питался монастырь. Задержалась Ольга у воды холодной и прозрачной, засмотрелась на свое отражение, пытаясь воскресить в памяти хотя бы одно полное воспоминание, кроме отрочества своего и первых лет супружества. Отчего она так плохо помнит жизнь свою? Урывками приходят воспоминания, какими-то картинками.
Помнит гроб в церкви, закрытый крышкой, с соболиной шубой, наброшенной поверх. Она знает, что там внутри человек, которого она любит, которого ждала с битвы с ляхами проклятыми, но тот так и не вернулся с нее живым. Помнит плач и вой бабский, когда выносили его из терема.