И поле с полевыми цветами помнит. Как лежала на груди мужской, слушала стук сердца через ткань рубахи. Как замирала от счастья, вдыхая запах кожи, виднеющейся в распахнутом вороте и как до дрожи в пальцах хотелось коснуться этой кожи.
Но отчего-то имя мужа она вспомнить не может. Да и лица с другими именами постирались из памяти, и та стала, словно поле в начале весны — то белое, то без снега, с проталиной. Отчего так?
Ольга вспомнила, как нечаянно заговорила об этом с Катериной, молоденькой белицей, что была отдана в монастырь своей семьей еще год назад, едва ей минуло пятнадцать. У нее долго болел единственный брат, и тогда отец дал зарок, что ежели сын встанет на ноги, отдаст Катерину в Христовы невесты. Так и сошлось — привезли ее сюда силой, так и ждала она пострига своего. Она и сестра Илария жили в одной келье с Ольгой. Иногда Катерина по молодости долго не могла заснуть, лежа на грубо склоченной лавке и представляя, как где-то там водят хороводы ее ровесницы, как это бывало обычно в эту летнюю пору.
— Эх, как мы пели с сестрицей Купалу! Как нос водили отрокам, обещая позволить ланит губами коснуться! Разве ж думала я, что эту Купалу в плате белицы встречать буду? А ты, Ольга? Водила ли ты хоровод на Купалу, когда еще в девках ходила? Може, там и мужа своего встретила, а? Расскажи, — просила шепотом Катерина, не обращая внимания на Иларию, что стояла на коленях и молилась, кладя поклоны.
— Я не помню… — растерянно говорила Ольга, пытаясь хоть что-то выудить на этот счет в пустой памяти. Катерина взглянула на нее с любопытством.
— Видать, тоже не по своей воле сюда шла. Меня так тятенька бил, что думала, концы отдам. За слезы мои бил, за нежелание воле родительской подчиниться. И тебя, знать, тоже приложили. Вот и отшибли память-то, я слыхала о таком, — Катерина замолкла, а потом всхлипнула. — Вот и пришлось тебе, как и мне, плат на голову надеть. Неужто и закончилась наша жизнь с тобой? Неужто годы долгие тут будем черницами {4} ходить?
Катерина падала в солому, что служила им вместо перины, и, утыкаясь лицом в холстину, бывшую им простыней, горько плакала. Илария всякий раз при этом качала головой и принималась Господа просить даровать рабе Божьей Катерине смирения воли да покорности перед долей, что избрана была для нее.
Ольга же только вздыхала тихонько, отворачиваясь к стенке сруба лицом. Она не знала, сколько ей доведется провести годин черницей в этих стенах, но точно ведала одно — этих годин будет отмеряно немного. Своими ушами невольно слышала разговор матушки Полактии и сестры Иларии, прежде чем та обет молчания дала годичный. Она в тот день была поставлена исполнять работу сестры Алексии, что была за пономаря при монастырской церкви, и выметала сор нечистый из храма, когда мимо распахнутых дверей, чтобы пустить внутрь свежего утреннего воздуха, прошли игуменья и монахиня.
— … душа болит моя за грех этот, — проговорила сестра Илария. — Ведь таим же, матушка.
— А как открыть ей? Она нынче не помнит ничего из жизни своей, знать, так Господь распорядился, даруя ей это благо не разуметь. Бог даст и проживет она долгонько. И меня переживет, кто ведает!
— Но, матушка, в праве ли мы…?
— Пусть не знает! Я так решила. К чему ей, еще не отошед от жизни прежней, не приняв того, что доля принесла, еще и эта забота? Два лета — долгий срок. Глядишь, и переменится все. Главное, не забывай ей настои от сухотной {5} или, как там ее, давать. А там на все воля Его.
— Так ведь травы эти и…
— Илария, к чему мы речи эти ведем? Или ты забылась? Не первый же год черницей ходишь, где послушание твое? Я же сказала тебе, что… — говорящие уже удалились от дверей, и Ольга более ничего не услышала.
Кому-то, кто не знал того, что Ольга ведала, этот разговор ничего не открыл бы. Но ее мир он перевернул с ног на голову в тот же миг. Так вот, отчего ее отослали сюда родичи! Умирать! Ведь это о ней, Ольге, велся разговор между игуменьей и сестрой Иларией. Ведь это у нее была сухотная, от которой она исправно принимала настойки и отвары, что творила для нее больничная сестра, когда собственный запас, что был отпущен Ольге с собой, весь вышел.
Два года. Это так долго, но в то же время так мало. И эти годы она проведет здесь, в этом монастыре, затерянном среди густых лесов, куда летней порой невозможно было отыскать путь. Среди сестер еще было живо воспоминание о том, как ушла из обители белица, отданная сюда против воли, не смирилась с судьбой своей. Да заплутала она в чаще лесной. Несколько седмиц водил ее леший, пока не нашла она свой вечный приют под деревом лесным. Ее тело нашли холопы, что приступили к грибной охоте спустя некоторое время, принесли его в монастырь. Матушка Полактия велела схоронить ослушницу слегка в стороне от остальных усопших и погребенных в монастыре белиц и сестер. Но в то же время крест над ее могилой был самый большой, будто в напоминание, что нет отсюда хода тем, кто в обители не желает оставаться, что кладбище станет последним пристанищем для всех, кто переступил ворота монастырские. Вот и Ольга ляжет там со временем.