Ксения едва сдержалась, чтобы не закричать в голос, не ударить его. Разве не видит, что ответ так важен для нее? Зачем эти едкие слова, так больно хлестнувшие ее ныне той скрытой горечью, что она распознала в них? А потом вдруг поняла, что эта смерть была не от его руки, едва удержалась на ногах от облегчения, что охватило ее при этом. Она знала, что ежели б его рука была причастна к тому, то она никогда не смогла бы простить ему этого. А так…
— Уходи! — приказал ей Владислав, отворачиваясь от нее. — Уходи в шатер.
Но Ксения хотела узнать у него еще кое-что, потому даже не шелохнулась, даже ногой не двинула.
— У меня есть братья. Я знаю то. Отчего ты везешь меня в западные земли? Отчего не вернешь меня в род? — но Владислав уже снова устраивался на своем месте, давая понять своей позой, что более вести разговоров ныне он не имеет желания. Но Ксения не унималась, подошла ближе. — Почему ты не отдашь меня родичам? Зачем и куда везешь меня? Я никогда не смогу стать прежней, никогда не смогу смириться. Московитка и лях, разве ж слышано то? Прошу тебя отпусти меня к родичам. Ты можешь вернуться к Москве, я слышала, что ляхи уже под самыми стенами. Нет тебе угрозы, коли к Москве пойдешь.
— Нет, не будет того! — ответил ей Владислав. — Ты знаешь, куда я везу тебя. В Белоброды. И будь я проклят, коли не довезу на этот раз! И никто, слышишь, никто не помешает мне в этот раз — ни Бог, ни черт! И даже ты сама!
Она отшатнулась от него, услышав подобное богохульство, а потом вдруг в голове возник этот же голос, только тихий и нежный: «Я вез тебя в Белоброды, на мой двор. Я хотел, чтобы ты стала хозяйкой в моем доме. Стала женой моей… Я не хочу более отпускать тебя от себя, хочу, чтобы ты всегда была подле меня. Носила мое имя, принесла в мой дом детей. Я ныне этого желаю более всего на свете. Ты станешь моей женой, Ксеня?…»
— Я не хочу того, — проговорила тихо Ксения, сама не зная, какому именно Владиславу отвечает ныне — тому, что сидел напротив нее, или тому, чей голос вдруг услышала в голове.
— А я не пытал про твои желания, моя драга, — ответил ей тот, что был подле, откидываясь назад, на седло, закрывая глаза, показывая, что разговор окончен. — Ты столько раз за эти дни твердила мне, что я убийца и насильник, что ты моя пленница. А мне нет дела до желаний моих пленников!
Голубые глаза схлестнулись с темными в немом поединке, пытаясь смутить своей ненавистью, своей злостью. Будь у нее в руке сабля, рубанула бы, подумала Ксения зло, а потом вдруг сникла, отвела глаза, признавая свою слабость. Ту слабость, что никогда не позволит ей причинить ему вреда. Ту слабость, что не дала его сгубить спустя несколько дней вместе с его ляхами проклятыми и планами на ее счет, ту слабость, что не позволила ей избавиться от него раз и навсегда.
Их маленький отряд пересекал очередной небольшой луг, что лежал между двумя густыми и темными лесами, как навстречу им быстро выехал дозор, шедший впереди.
— Отряд впереди, пан. Под русскими стягами идет. Около двух сотен.
Ксения почувствовала, как напряглась рука Владислава, придерживающая ее стан на время пути, а потом тот кивнул на лес, что остался за их спинами, и ответил своим людям:
— Воротаемся в лес, укроемся в его темноте!
Ляхи едва успели настигнуть края леса, быстро нырнуть в заросли кустов, что росли плотной стеной по краю лесной дороги, зажимая рты лошадям, чтобы ни звука не раздалось в тишине леса, как на луг выехали первые всадники русского войска. Спустя некоторое время они вошли в лес, где укрывалась хоругвь Владислава. Ксения слышала смех ратников, бряцанье оружия, видела, как играет солнце на медных пуговицах тягиляев и на саблях да лезвиях бердышей. Со своего места в зелени калины она различала лица, вглядываясь в каждую деталь, будто кого знакомого искала. Конечно, ей были незнакомы эти ратники, но были близки ей по крови, по духу. И все они проходили ныне мимо, будто прощаясь с ней, ведь она знала, что ежели все же пересечет границу западных земель, то возврата на отчую землю уже не будет никогда.
Ах, крикнуть бы ныне в голос, что в лесу ляхи укрылись от ворогов своих! Но рука Владислава крепко зажимала ей рот, лишая такой возможности. Она скосила глаза сначала в одну сторону, где один из пахоликов замер, нацелив самострел прямо в центр медленно двигающейся по лесу русской пехоты, что следовала за всадниками. А потом взглянула на побледневшую Катерину, которая прижалась отчего-то к лошади ляха своего да что-то шептала беззвучно губами. Той-то рот не зажали! Отчего-то стало горько вдруг от подобного недоверия со стороны Владислава, забылось, что сама недавно хотела кричать в голос. Покатились по лицу горячие слезы, редкие, одна за другой срывались с ресниц и падали прямо на пальцы Владислава.