А потом, когда вновь поехали по лесной дороге всадники, замыкая отряд, о чем-то громко переговариваясь на ходу и смеясь в голос, а Ксения вздохнула украдкой, всхлипнула бы громко, коли рот был бы не зажат, вдруг опустилась рука Владислава, давая ее голосу свободу. Она застыла, ошеломленная подобным жестом, распахнула глаза, глядя только на этих проезжающих мимо русских воинов, даже не подозревающих, что за ними следят чужие глаза из зелени листвы.
Распахнулись пересохшие губы, но ни звука не сорвалось с них. Не смогла Ксения окликнуть проходящий мимо русский отряд, как ни требовал того разум настойчиво. Только глаза закрыла, чтобы не видеть, как уходит из ее жизни последняя надежда вернуться к родичам своим. Навсегда…
Снова за стеной шатра раздался долгий глухой кашель, вырывая Ксению из ее мыслей горьких. А потом сжалось сердце от невольной тревоги — отчего так раздирает грудь Владислава ныне? Неужто кумоха подкралась из болот и терзает его тело? Всему виной был тот дождь, что зарядил тем же вечером, когда они встретили русский отряд. Он лил плотной стеной, будто кто-то сверху перевернул большой чан с водой. А холод ночей жнивеня, когда так обманчиво были теплы дни, но едва солнце скрывалось за тучами, пробирало до самых костей, довершил то, что начал дождь.
Первым занемог Ежи, и Ксения ничуть не удивилась тому. Она вообще удивлялась этой стойкости и силе этого усатого ляха, словно в этом постаревшем теле был молодой мужчина. Но вот сырость и холод все же достали его до «самых печенок», как он говорил, скрутили спину, боль вгрызлась в колени. Каждый переход давался ляху с большим трудом, и Владислав стал сокращать путь по времени, понимая, как выматываются люди из-за этой непогоды.
Ксения же почти не мокла под этим дождем — шляхтич надежно укрывал ее свои плащом, согревал теплом своего тела, к которому она уже без стеснения прижималась, пытаясь согреться в эти холодные дни. Не позаботились для них с Катериной о теплых епанчах или на худой конец, телогреях подбитых ватой, вот и мерзли они в своих тонких одеждах. Вначале Ксения, правда, сторонилась Владислава, завидуя Катерине, что не обращала внимания на остальных и с первых же холодов прижималась теснее к своему ляху, крепко обнимая того руками. Потом, к полудню, когда от холода зуб на зуб не попадал у Ксении, стало не до стыда, с наслаждением приникла к широкой груди, слушая мерный стук мужского сердца. Бывало, что она засыпала, убаюканная этим тактом и теплом, что окутывал ее Владислав, так и спала весь переход, надежно укрытая от посторонних глаз полой его плаща.
Правда, иногда это играло с ней дурную шутку. Вот, например, пару дней назад, когда они встали на стоянку, она еще была во власти сна, когда Владислав легко тронул ладонью ее щеку, провел пальцем по ее губам. И она сама подняла руку и повторила его жест, наслаждаясь ощущениями, что вызывала в коже его короткая щетина на щеках и подбородке. Владислав уже несколько дней, как сбрил свои усы и бороду, представ перед ней таким, будто только сошел из ее картинок, что по-прежнему мелькали в голове. Только тонкий шрам, спускавшийся от левого уголка губ параллельно ямочке на подбородке, был нов для нее, она не видела его в своих воспоминаниях.
Именно поэтому Ксения вдруг погладила этот шрам кончиками пальцев, ощущая в себе желание коснуться его губами, стереть ту боль, которую Владислав испытал, получая эту рану. Владислав перехватил ее пальцы и прижал к губам, сгоняя своими горячими губами остатки сна, кружащие ей голову, и она тут же вырвала руку из его ладони, злясь в который раз на себя и свое глупое сердце, что мигом вдруг подпрыгнуло в груди от этой ласки. Хорошо, что более она не спала во время переходов — грудь Владислава сотрясал такой кашель, что слышали, верно, за версту. А нынче днем он вообще не умолкал ни на миг, и вот ночью тоже…
Ксения повернулась на другой бок, закрыла глаза и попыталась унять свое сердце, что снова заныло от тревоги. Оно так и гнало ее прочь из палатки. Но чем она может помочь ныне ляху? Она и трав-то никаких не знает.
Лучше не думать о ляхе, решила твердо она. Негоже совсем день-деньской о нем размышлять да еще и ночью покоя не находить из-за него. О муже надо думать, достойнее все ж будет. Ксения до сих пор так и не могла воскресить в памяти ни облик своего мужа, ни картинки с ним. Она уже вспомнила всех, кто был ранее в ее жизни и так нежданно забылся по какой-то причине, даже некоторых ляхов, что шли ныне в хоругви Владислава. И что странно — она вспомнила все, что случилось до момента в лесу, когда она собирала чернику, а после потерялась во времени под руками и губами Владислава. Что касается ее жизни до той встречи с Владиславом, так перевернувшей ее жизнь, то тут воспоминания были выборочные: усадьба в целом, некоторые девки, церковь на краю села, холопы. А вот муж… Мужа в них не было. Будто кто-то стер его из памяти. И как ни пыталась Ксения воскресить его облик, ее тут же охватывало какое-то странное чувство, смесь липкого страха и животного желания запрокинуть голову и завыть в голос то ли от тоски, то ли от боли.