В избе было темно, только горела лампадка маленькая у икон в углу горницы, да скудный свет падал от огня, что не был плотно спрятан за заслонкой печной. Насколько могла судить Ксения, в горнице было чисто прибрано, пахло не скотиной, как обычно у холопов, а полынью, что стелили от блох на пол, да чем-то приятным, но что нос Ксении так и не сумел распознать. Мебели было мало, но вся она была добротная, красиво украшенная дивной резьбой, что говорило об искусной руке мужчины, вырезавшего ее. Ксения отметила мимоходом и печь, явно недавно побеленную, и эту мебель справную, и вновь подумала о хозяине этого займища. Где он прячется? И когда нанесет удар исподтишка, напав на ляхов, когда те совсем расслабятся, разомлеют от тепла, крова над головой и сена мягкого?
Ксения только хотела спросить хозяйку о том, где муж ее, словно мимоходом интересуясь, пока та, придвинув невысокую лестницу, что-то ищет на полке, прибитой почти под потолком, шикая попутно на дитя, что показало круглое личико, обрамленное темными вихрами, с печки, как вдруг раздался какой-то писк, постепенно сменившийся громким младенческим плачем. Хозяйка обернулась на плач, и Ксения тоже повернула голову в сторону, куда та глядела. В углу горницы, плохо освещенном скудным светом, висела колыбель, сплетенная из гибких прутьев ивы. Оттуда-то и раздавался плач младенчика.
На скамье тут же стал ворочаться Владек, пробудившийся от сна этим громким криком, что-то заговорил в голос, повышая его с каждым словом.
— Покачай его, ближе стоишь! — приказала хозяйка. — А то покуда я сойду, наш недужий тут все разнесет ненароком.
Сперва Ксения не поняла, о чем та говорит, а удивилась — доверить дитя незнакомой женщине, что свалилась незнамо откуда с отрядом ляхов. Но в хозяйке ее многое удивляло ныне, как и в этом дворе, где они нашли укрытие и помощь в борьбе с кумохой, потому она все же сделала пару шагов к колыбели и качнула ее робко. Плач смолк, и она заглянула в колыбель, не в силах сдержать своего любопытства. На Ксению из вороха полотна глядели маленькие темные глазенки, также осматривая незнакомое лицо, что склонилось над колыбелью, пухлые губки шевельнулись, выпуская изо рта маленький пузырь, заставляя Ксению невольно улыбнуться.
«…. Ведь у нас родится сын. Мальчик с твоими дивными глазами цвета неба.
— И твоими волосами цвета вороньего крыла…»
Ксения вздрогнула от этого шепота, промелькнувшего в голове, а потом вдруг внизу живота возникла острая боль, разрывающая тело пополам. Она согнулась, отшатнулась от колыбели, ловя ртом воздух. Что происходит? Откуда эта боль? А потом вдруг увидела свои перепачканные руки, свою рубаху белую, насквозь пропитанную алой кровью, что лилась из ее тела.
Почему я в рубахе? Я же в сарафане была, удивленно подумала Ксения, прикусывая губу, чтобы не вскрикнуть от очередного приступа боли. А потом будто скошенная серпом упала на пол подле колыбели детской под вскрик хозяйки, стала проваливаться темноту, смыкающую над ней свои крылья. Последнее, что она слышала перед тем, как свет окончательно погас над ней, был детский плач, долетающий до нее откуда-то издалека, из того лучика света, становящегося все уже и уже.
— Мой мальчик, — прошептали ее губы. — Мой мальчик…
1. Отдаленное помещение на дворе, обычно для зимовки пчел
Глава 26
Кумоха сумела удержаться в теле Владислава только пару дней, а потом все же уступила, ушла обратно в лесные болота. Женщина, что приютила ляхов на своем дворе, оказалась искусной врачевательницей на удивление Ксении, ведь спустя некоторое время и кашель, терзавший грудь шляхтича пошел на убыль.
— Скоро продолжите свой путь, куда бы вы ни шли, — сказала на четвертый день Ксении хозяйка, доставая из печи хлеба с толстой румяной корочкой. Ксения же ловко принимала их из ее рук и аккуратно складывала на стол, застеленный чистым куском полотна, чтобы те быстрее остывали. — Лях уже не так слаб, как был, когда вы пришли на двор ко мне. Уже по двору ходит сам. Вот же упрямый — от замета до замета, будто под хмелем, но сам же!
Ксения распознала, как изменился голос хозяйки при упоминании Владислава, и тут же насторожилась. Хотя признаться, в Любаве все вызывало у нее какое-то странное чувство в душе: то ли настороженность, то ли неприязнь невольную к хозяйке. Она была благодарна той за избавление Владислава от хвори, но все же не могла избавиться от того, что так неспокойно становится на душе всякий раз, когда она видела или говорила с хозяйкой этого лесного двора.