Ксения знала, что человек русский никогда по собственной воле не поселится в такой непроходимой чаще среди шишиг {1} и в соседях у лешего с кикиморой. Да еще вдали от рода своего. Обычно холопы редко разделялись, даже когда их собственные дети женились и создавали свою семью. Просто к основной избе делалась очередная пристройка, в которой отныне должна была жить новоявленная семья. Так и разрастались займища, превращаясь в деревни или села, жители которых имели общих предков. И в такое Смутное время, как то ныне было, проще было выжить, когда тебя поддерживает родимое плечо, а не поодиночке.
Да и дворы ставились на просторах широких, когда есть где сеять зерна да огороды делать. Нет, конечно, тут, на этом дворе есть огород, Ксения видела его за баней, когда относила снедь больному Владиславу, но где в лесу сеять пшено или овес? А то, что зерно у Любавы было, то своими глазами она видела еще пару дней назад, когда хлеба месили первый раз. Вернее, месила тогда Любава, а Ксения только сидела подле стола и наблюдала за быстрыми умелыми руками хозяйки. Она сумела запомнить все действия той и нынче утром уже рискнула сама ставить тесто, сама формировала толстые кругляки, которые сейчас раскладывала на расшитую скатерть уже хлебами с румяной корочкой.
Ксения так погрузилась в свои мысли, что едва не пропустила очередную порцию хлеба, что уже вытаскивала из печи хозяйка.
— Зазевалась, боярынька, — усмехнулась Любава и сама быстро стала раскладывать эту последнюю порцию. Вкусный аромат так и шел от этих горячих кругляков темного цвета, слегка горьких от добавленных перемолотых желудей. Нынче редко кто пек хлеб из чистой муки, даже знатные люди ели такой. Вся земля в сторону южных и западных земель превратилась в пепелище. Сколько раз польский отряд проезжал мимо сожженных деревень и полей с обугленными колосьями, которые уже никто не уберет, когда настанут Дожинки. Как часто сжималось сердце Ксении при виде этого страшного зрелища!
— О чем задумалась, боярынька? Снова спорить хочешь о снадобьях своих? — Любава вытерла руки, слегка запорошенные мукой о юбку. — Все не веришь мне?
Еще в тот же день, когда Ксения провалилась неожиданно в глубокий обморок и открыла глаза только на утро следующего дня, так долго пробыв в темноте, что хозяйка заинтересовалась причиной подобного «сна» своей нежданной гостьи. Ксении пришлось открыться в своей болезни, опасаясь, что та прогонит их прочь, ведь многие считали сухотную заразной болезнью и старались не иметь никаких дел с больными. Но та лишь головой покачала недоверчиво, а после попросила снадобья Ксении, захотела взглянуть на них. Пришлось той принести суму свою, уже заметно оскудевшую за время пути, что проделал польский отряд от стен монастыря до этого лесного двора.
— Ты ведь травница, — прошептала Ксения пересохшими губами, глядя, как тщательно принюхивается к содержимому кувшинчика хозяйка. — Вон сумела горячку прогнать от ляшского пана, сама сказала. Сможешь такое же снадобье мне сотворить? Я все траву соберу, что нужно, все сделаю, что скажешь. Погибель мне без него.
— Это с ним тебе погибель! — вдруг зыркнула на нее Любава и сгребла кувшинчики одним махом в суму со стола. А потом направилась к двери из избы, неся в руке холщевую торбу. Ксения пошла за ней, растерянная и безмолвная, а после, видя, как размахивается хозяйка да бьет изо всей силы суму о толстые доски замета, разбивая все ее кувшинчики на маленькие осколки, закричала в голос, завыла дико, бросилась к хозяйке под удивленными взглядами ляхов, занятых своими делами на дворе.
— Что ты делаешь?! Что делаешь? — только и смогла выдавить из себя Ксения, видя, как быстро становится мокрой холст сумы. Знать, весь остаток разбит.
Из распахнутой настежь двери в предбанник, где лежал Владислав, еще слабый, будто кутенок после жара, мучившего его всю ночь, ломавшего тело, раздался его окрик тревожный. Любава кивнула одному из ляхов на баню, отсылая его успокоить больного, а сама повернулась к бледной Ксении.
— Кто тебе зелье дал? Видно, по нраву ты тому пришлась, — усмехнулась она. — Затуманивают голову травы, успокаивают разум. А потом бы и вечный покой принесли. Забыла бы голова не только то, что было когда-то в жизни твоей, но и телом бы править забыла. Не шевелились бы члены более, — она взяла Ксению за руку, а потом отпустила, показывая, как безвольна рука, когда не управляет ей человек. — Это сперва. А потом грудь дышать бы перестала, сердце бы не билось более. Кто зелье тебе дал, монашенка? Кому стала ты супротив дороги? Какой травнице искусной?