Сначала Ксения подумала, что то леший вышел из леса, настолько огромной показалась ей фигура, схватившая Любаву, и она едва сдержалась, чтобы не кинуться к Владиславу, тоже наблюдающему за этой встречей, чтобы искать у него защиты от этого лесного духа. Но приглядевшись, она заметила кирасу, блеснувшую в скудном луче луны, прятавшейся ныне за темными облаками, а потом поняла, что за нежданный гость пожаловал в займище. Не гость даже, а именно хозяин, поправила себя Ксения мысленно.
Тем временем Досифей опустил на землю Любаву, а потом снова приник к ней в глубоком поцелуе, будто не в силах отпустить ту от себя. Та прильнула к нему, обхватив руками, и опять две фигуры слились в одну большую, белея в темноте летней ночи. А потом фигуры разъединились, влюбленные взялись за руки и скрылись из вида наблюдающих за ними, ушли в лес, чтобы побыть наедине после долгой разлуки.
Ксения перевела взгляд на Владислава и вдруг заметила, как опустились его плечи, как дрожит рука, которой он держится за замет. Как же ей было бы тягостно, коли он оставил бы ее в болезни, как она поступила с ним! И она вдруг сорвалась с места, за миг преодолела этот десяток шагов, что разделял их, ранее казавшиеся ей такой пропастью, и, буквально врезавшись в него со всего маху, обхватила его руками, цепляясь в ткань жупана на груди, пряча свое лицо у него на спине. Владислав сначала замер, а потом положил свои ладони на ее пальцы, сжал их ласково. Ксения ощущала всем телом, какая мелкая дрожь вдруг стала бить шляхтича, испугалась, что кумоха возвращается к нему.
— Тебе надо под кров! В тепло!
— Нет! — отрезал Владислав яростно, не давая ей вырывать ладони из его рук. А потом добавил мягче, почувствовав, как она замерла за его спиной от его рыка. — Нет, я не болен. То не хворь.
Владислав потащил ее за руку из-за своей спины, и она подалась, шагнула, уступая его молчаливому напору, его требованию. Он тут же взял ее лицо в ладони, заглянул в глаза, словно пытаясь в них что-то разглядеть.
— Ты снова со мной? Ты вернулась из забвения? — наконец прошептал он, и едва сдержал разочарование на лице, когда она покачала головой, насколько позволял плен его ладоней.
— Я помню почти все, — призналась Ксения. — Но с того дня, как мы были в лесу последний раз, и до того дня, как уехала из вотчины в скит, все по-прежнему скрыто от меня. Но…
— Но…? — подхватил Владислав, вынуждая ее договорить фразу, которую начала, но не продолжила, опустила глаза от его лица, снова скрываясь от него за той пеленой тоски, что стала затягивать ее лицо. Нет, он не отпустит ее ныне, когда она так близка к тому, чтобы снова стать его Ксенией, той, что была прежде!
— Но я вспомнила одно в день нашего приезда на этот двор, — прошептала она, по-прежнему отводя глаза от его пристального взора. — У Любавы младенчик. Девочка. Такая крохотная, такая… такая красивая… Я тяжела была от тебя, верно?
Владислав вдруг крепко обнял ее, прижимая ее голову к своему телу, и Ксения приникла к нему, словно ища защиты от горя, что неизменно возникало при воспоминании о дитя, которого им так и не суждено было увидеть.
— Не надо, не вспоминай, — попросил он, но она покачала головой. Ей просто необходимо было рассказать кому-то о том, что она вспомнила недавно. Почему бы не ему, тому, кто тоже потерял кроху, которого она так и не доносила до срока? Ведь именно в нем она ныне увидела свое исцеление от той боли, что глухо ныла в глубине сердца.
— Я помню только, что очень ждала, когда дитя появится на свет, — прошептала она, чувствуя, как слезы накатились на глаза, угрожая вскоре сорваться с ресниц и покатиться по щекам. — Помню то ощущение, когда внутри твоего тела живет твой ребенок. Помню его шевеления, как он иногда стучал тихонько изнутри, мол, вот он я, скоро буду с тобой.
Владислав сомкнул веки и прижался губами к ее непокрытым волосам, чувствуя, как та боль потери, что терзала ее душу ныне, перетекает с каждым ее словом в его сердце, заставляя его сжиматься, да так что дышать стало трудно.
— Мне оставалось несколько месяцев до срока. Я должна была разродиться на Сороки {4} в самом начале весны. Я представляла себе этого ребенка, думала о нем. Именно он стал моей поддержкой, когда душа плакала от разлуки с тобой, я помню это щемящее чувство, хотя и не помню, как мы расстались с тобой. Была зима, когда я потеряла его. Я помню снег, на который смотрела потом в слюдяное окошко.