Она смотрела ныне ему прямо в глаза, так и буравя взглядом, но Владислав не отвел взгляда. Он уже давно перестал бояться многого.
— Баб-то зачем? — тихо спросила спустя какое-то время Любава, вздыхая.
— Ярость разум ослепила. А потом… Зелье же сама разбила. Виновницу того и искал. Тот, кто поведал мне о той, не успел указать на нее среди остальных баб.
В тот же день Владислав велел своим пахоликам седлать коней. Он хоть и был немного слаб, но в седле держаться мог, и переходы уже сумел бы выдержать. Да и по взглядам, что бросал на них московит шляхтич понял, что их гостевание затянулось на этом дворе. Он оставил хозяевам небольшой кошель серебра в благодарность за кров и собственное исцеление, а потом быстро кивнул тем на прощание и поспешил за ворота, где уже ждал его отряд, готовый выступить в путь.
— Погоди, — вдруг удержала Ксению за руку Любава, когда они прощались на крыльце избы. — Я сказать тебе должна. Я в огонь нынче утром глядела, многое видела. Будет и счастье тебе, будет! Только от имени своего отречься ты должна, боярыня. На имени твоем проклятье наложено той, что уже не снимет никогда. Злоба ее даже с того света худое творить будет, коли имя не сменишь проклятое.
Но Ксения только головой покачала в ответ. Слышала она, конечно, о том, что люди, избавляясь от проклятий, меняли имя свое родовое и нареченное, но то грехом считалось большим. Не довольно ли грехов на ее душе, чтоб еще и это прибавлять к общему числу? Что еще худого может с ней случиться? Она уже довольно испытала худого, ничего уже ее не страшит в доле ее будущей, даже смерть. Хотя вот смерть Владислава… Но проклятье-то на ней, а не на нем, на ее имени.
Оттого она только поблагодарила ведунью, кланяясь той не в пояс, как могла бы, а еще ниже, до самой земли, как боярыня даже и подумать не может кланяться холопке. Та только головой покачала, видя, что Ксения не поняла ее слов, не послушала. Да и она сама с трудом понимала, что принес ей огонь.
— С Богом езжай, боярыня, — перекрестила она на прощание отъезжающих всадников, когда Ксения уже прижималась к груди Владислава, улыбаясь невольно тому трепету, что чувствовала ныне в душе. — Пусть Господь охранит тебя от всего худого, что впереди ждет.
Все те дни, что польский отряд медленно приближался к землям, некогда принадлежавшим боярину Северскому, по которым всего несколько месяцев назад прошелся огнем и мечом, Ксения не могла сдержать счастливой улыбки. Ее буквально распирало от той благости, что возникла в ней, когда она сделала шаг к Владиславу в ту ночь на дворе займища. Будто в ту ночь открылась какая-то невидимая дверца в ее душе, пропуская его в самое сердце. Она сама тянулась отныне к нему, прижималась, обнимала, касалась губ легкими поцелуями, аккуратно останавливая его, когда они переходили в более глубокие и страстные.
— Я не могу покамест, — тихо шептала Ксения, когда между ними чуть ли воздух не пылал от того напряжения, от той страсти, что охватывала их, когда они лежали бок о бок на импровизированной постели ночами, накрываясь одним плащом. Владислав ничего не говорил, только целовал ее нежно в лоб или в нос, обнимал и засыпал, прижав к себе. Но отчего ей вскоре стало казаться, что в его глазах при этом мелькает тень облегчения? Будто что-то гнетет его, она замечала то чаще и чаще. Это выражение глаз, когда Ксения ловила на себе его взгляд. Такой настороженный, с такой опаской в глубине этой завораживающей ее черноты.
— Ты пугаешь меня, — призналась она ему как-то.
— Пугаю? Разве я такой страшный на вид? Или разве я могу причинить тебе вред, моя драга? — улыбнулся тогда Владислав, но Ксения отчетливо видела, что улыбка его не коснулась глаз, что те так же глядят настороженно.
А потом к ней стали приходить воспоминания. И чем ближе подходил отряд к знакомым ей землям, тем все ярче и отчетливее становились эпизоды из ее прошлой жизни. Ее повседневные хлопоты по хозяйству, ее обыденная работа в светлой горнице в кругу девок, склонившихся над рукоделием. Обряды на Семенов день, начинающий год, на Дожинки, на начало сева. Отец Амвросий в темной развевающейся сутане, читающий на поле в весенний день молитву на хороший урожай или в свете свечей под ликами святыми творящий службу. И Марфута, каждый Божий день приходящая к ней в спаленку, чтобы встретить день подле боярыни и так и провести его рядом, чтобы уйти только после вечерней молитвы, спеша в свою избу к мужу.
Ксения нахмурилась. Жив ли Владомир, сотник чади ее мужа? Ведь если тот погиб от руки Владислава, ведь если тот свершил свою месть за сестру свою, то остался ли кто-то здрав из чади, что всегда с Северским выступала? Только спустя время, когда уже подошли к Суглинке, на переходе брода которой некогда захватил в полон шляхтич Заславский боярыню Северскую, когда до земель мужа оставался только один-два дневных перехода, Ксения вспомнила о потере Марфуты и ее крик на дворе усадьбы. Тревожно сжалось сердце. Теперь-то Ксения понимала свою подругу, ее горе и траурный плат на голове. Нет ничего страшнее для матери потерять свое дитя, которое она носила под сердцем. А Марфута к тому же уже успела узнать своего мальчика, кормила его грудью, тетешкалась, следила за первыми шагами, ловила первые слова.