— Мне все едино ныне, Марфа. Сгинет он, и мне не жить! Не хочу более такой жизни, как была, а тем паче, теперь, когда ведаю… Ныне я бы без раздумий отринула бы и отчую землю и речь, родичей бы отринула, чтобы за ним идти и жить подле него женой невенчанной. Пусть даже батюшка проклянет, коли узнает! Пусть даже так, лишь бы с ним!
Сколько же довелось испытать Ксении из-за ее любви, что вдруг снова с этими потоками воспоминаний подняла голову, стала разрастаться большим облаком в ее душе! Сколько слез пролила, сколько горестей перенесла. И потерь… Марфута, милая Марфута, сгинувшая из-за ее желания освободить Владека от мучительного конца, из-за ее беспечности. Разве напрасно отдала та свою жизнь некогда? Она-то точно знала, что пан не успокоится, пока не вернется за своей коханой, при виде которой у него так горели глаза, с которым ее боярыня стала такой счастливой.
— Упокой Господь твою душу, моя милая, — прошептала Ксения, гладя гладкий песок, что так легко ускользал ныне меж пальцев. Словно мимолетное время убегал из горсти, которую она зачерпывала. А потом тихо зашептала помянник {1} уже здесь на этом месте, где когда-то гибли под ляшскими саблями холопы, безуспешно пытающиеся найти убежище в святом храме. С каждым словом ее сердце билось все сильнее в груди, душа разрывалась на части от столь различных чувств, что метались внутри нее.
Ксения шептала слова молитвы, и никак не могла избавиться от мыслей об ушедших на тот свет людях, которых она знала, которых оберегала, как положено боярыне. «Простите меня», вдруг мелькнуло в голове, когда совершила последний низкий поклон, едва коснувшись лбом песка на дороге, заканчивая помянник. И так и замерла, склонившись к дороге, не смея поднять глаз на остатки церкви. Потому что чувствовала себя такой живой ныне. Потому что уже знала, что за чувство победит в ее душе. Ибо ей так хотелось быть счастливой…
— Простите…
Ксения поднялась медленно на ноги, затекшие от долгой, неудобной позы на коленях, низко поклонилась усопшим, прощаясь с ними навсегда, зная, что никогда более ей не доведется побывать в этих землях.
Простите меня, вы уже в том, ином мире, а мне суждено остаться в этом. Простите меня за все. За мою любовь простите, что принесла вам столько горя, столько боли.
Потом Ксения резко выпрямилась и пошла прочь из сгоревшего села, вверх по холму. Ноги ее то и дело съезжали по траве, скользя кожаной подошвой поршней, но она упрямо шла вперед, хватаясь за траву, приказывая себе не оглядываться назад. Путь был нелегок для нее, и она запыхалась, пока забиралась на этот холм, стараясь как можно быстро уйти от этого пожарища, от этой могилы, в которую превратилось село. От своих сомнений уйти.
Наконец она взобралась на вершину, с трудом переводя сбившееся дыхание, убирая с щек мокрые пряди волос. Оглянулась на бывшие земли свои, прощаясь взглядом с ними. Прощаясь с людьми, что оставались тут. Прощаясь с Марфутой.
А потом отвернулась и стала поспешно спускаться вниз, туда, где расположились на стоянку ляхи, необычно молчаливые ныне, где ходили, переступая длинными ногами, кони под седлами. Она быстро окинула взглядом сидевших в траве и сразу же нашла жупан вишневого цвета с богатой отделкой золотыми нитями. Владислав тоже заметил ее, поднялся вмиг с травы, направился к ней. Блеснул в редком луче солнца, показавшемся из-за туч, золото на его поясе, и сердце Ксении сжалось при воспоминании о той боли, что ударила ее острой стрелой, когда она видела этот пояс в последний раз.
Они остановились в десятке шагов друг от друга, замерев напряженно, вглядываясь в лица, пытливо глядя в глаза. Владислав никак не мог понять, что за мысли сейчас у нее в голове. Ранее это удавалось ему без особых усилий, ранее она была открытой книгой для него. Ныне же ее душа закрыта для него, и это причиняло нестерпимую боль. Как и осознание того, что вот сейчас в этот миг он снова потеряет то, что наполняло его душу до краев, что делало его живым.
Откуда-то со стороны стоянки донеслись крики. Владислав обернулся и увидел, как двое пахоликов тащат за руки женскую фигуру в простом длинном платье. Ее голова была простоволоса, даже без ленты, полагающейся девице. Она кричала в голос от страха, подвывая, с всхлипами. Эти звуки резали слух остальным, но для Владислава они были истинной музыкой небес. Потому что эту девицу поймали в лесу его пахолики, которых он послал на поиски выживших в той бойне, что когда-то была в этих землях. Он помнил, он знал, что остановился тогда у церкви, когда хлопы вытолкнули вперед женщину в сбившемся набок убрусе, с темными безумными глазами. Ключница усадьбы. Та, которую он искал, та, которую винил в смерти Ксении.