Еще долго договорили они тихим шепотом, стараясь ненароком не разбудить спящую на соседней лавке Катерину. Хозяйка рассказала о своей доле, так похожей и в то же время непохожей на судьбу Ксении. Поведала она и о многом, что должна была знать та, чтобы прижиться среди шляхты польской, про нравы и обычаи в их среде. А потом, уже когда свеча совсем догорала, рискуя оставить собеседниц в кромешной тьме, хозяйка тихонько вздохнула и поднялась.
— Заговорились мы с тобой. Уж скоро небо светлеть начнет, а ты еще не отдохнула толком. Все я — заболтала тебя, заслушалась речь родную. Столько десятков лет я ее не слыхала…Столько лет прошло, столько годин лихих… Ох, не приведи Господь!
Хозяйка ушла, забрав с собой огарок свечи, а Ксения так и лежала без сна до самого рассвета. Она вспоминала, с какой горечью хозяйка вспоминала свое прошлое в Московии, своих родичей, что остались там, и которых ей уже никогда не было суждено увидеть. Но и слова помнила, что та сказала в конце рассказа о своей жизни:
— Но все же ежели б можно жизнь отмотать назад, будто клубок шерсти, да заново прожить, я б ни единого дня не изменила. Ни единого! Так и состарилась бы с Михасем своим.
Наутро, когда хоругвь Заславского собиралась покинуть маленький фольварк, хозяйка, провожая гостей, протянула Ксении сверток.
— Тут одежа моя. Тебе и ей, второй московитке. Прими, не побрезгуй. Тебе не надобно в земли пана в московитском платье ехать. И крест свой до поры под рубахой скрывай, — а потом сжала руки Ксении, когда та сверток принимала. — И до конца иди, милая, до самого конца. Нельзя удержаться на бревне, не пройдя его.
Ксения вдруг, повинуясь какому импульсу, мелькнувшему в душе при виде этой искренней доброты и участия в глазах женщины, открыла торбу, в которой хранила свои сокровища, нашла узелок с темной землей с русской стороны и быстро развязала его. Давеча ночью хозяйка фольварка призналась ей, что испытывает в душе какую-то странную тоску и страх, что суждено лежать ей так далече от земли родной, и даже горсти земли нет, чтоб на могилу кинуть… А Ксения тогда не сообразила, что в котомке у нее есть с собой, а вот ныне вспомнила.
При виде земли у старушки повлажнели глаза, затряслись руки мелко.
— Можно…? — прошептала она, глядя в глаза Ксении с неверием. Та быстро кивнула, и хозяйка шляхетского двора несмело зачерпнула горсть земли, которую аккуратно высыпала в подол подоспевшей по ее знаку холопки. — Милая моя, ты даже себе не представляешь… На могилку себе попрошу положить. Чтоб под родной землей лежать!
— Благослови меня, матушка, — попросила Ксения. Она не получила благословения родительского перед отъездом, так пусть эта женщина, ставшая ей такой близкой по духу за прошедшую ночь сделает это.
— Благослови тебя Господь, моя милая, — морщинистая рука перекрестила двумя пальцами Ксению, преклонившую колена перед хозяйкой фольварка. — Пусть Господь не оставит тебя, в каком храме ты бы за него не молилась… — добавила едва слышно старушка. Ксения поймала ее ладонь, что погладила светлые волосы девушки, и поцеловала ее, орошая слезами.
— Спасибо, — прошептала она старушке. А так только кивнула и еще долго не могла отвести глаз от Ксении, которую заботливо укрывал полой своего плаща молодой пан. Не порвалась еще пуповина, что соединяет Ксению с землей отчей, еще крепка она и тянет ту назад… Ох, как было бы легче, коли та была бы тонка…
Уже отъезжая со двора, Ксения в последний раз оглянулась на хозяев двора, что стояли подле друг друга, при этом старый шляхтич придерживал свою жену за локоть, прижимал к себе. Московитка и лях… Любовь, что родилась среди войны и крови, любовь, что они пронесли сквозь годы.