— Я люблю тебя, — прошептал ей прямо в ухо Владислав, и она взглянула в его лицо, толком не видя в скудном свете полумесяца на ночном небе. А потом сама притянула его голову, беря в плен его губы, заставляя его продолжить то, что он начал, заставляя его потерять голову от страсти, что уже разливалась по их венам.
Потом, поправив ее одежды и отыскав в высокой траве венок, что, как оказалось, упал с ее головы, Владислав разжег огонь из веточек, что насобирал в рощице. А потом присел у этого небольшого костра, усадив Ксению к себе на колени, прикрыв ее полой расстегнутого жупана. Некоторое время они молчали. Ксения слушала мерный стук его сердца, наслаждаясь теплом его кожи под ее щекой в вырезе его рубахи. Он же думал о чем-то своем, то и дело отхлебывая из небольшой бутыли, что достал из торбы, привязанной к седлу.
— Завтра, быть может, под венец тебя поведу, — тихо сказал вдруг Владислав, и Ксения подняла голову, взглянула в его глаза. Он медленно кивнул. — В твоем храме, как ты и просила. Вот, текуна жду, надо ж узнать, чья церква там — унии или схизмы. Коли схизма, с завтра же и обвенчаемся.
Ксения рванулась к нему, обнимая за шею, пряча свое счастливое лицо у него на плече. Знать, правда то, Владислав сдержит свое слово, она не ошиблась в нем, нет! А потом стала целовать его — сперва быстрыми поцелуями в нос, в лоб, в щеки, а потом — долгими и глубокими — в губы, слегка царапая нежную кожу о его щетину.
— Матерь Божья, — рассмеялся Владислав, когда под напором Ксении не сумел удержаться и упал спиной назад, в траву. — Коли б знал, что такая награда будет, давно бы сказал!
А Ксения уже запускала руки в вырез его рубахи, опьяненная этой ночью, запахом его кожи, теплом его губ. И тем, что предстоит им завтра — стать мужем и женой. Уже не только перед людьми, но и перед Богом. Навсегда…
— Я бы обвенчался с тобой и в костеле здесь, у Крышеницких, — говорил потом Владислав, когда она лежала на нем, переплетясь с ним руками и ногами, убаюканная теплом костра и его тела, утомленная его страстью. — Но негоже то. Хочу, чтобы в Белобродах свадьба моя была, коли в Замке не может. Пусть хотя бы в Белобродах… Ты наденешь платье алое, будто губы твои, под рубины, что в гарнитуре мати. Она как-то сказала мне, что хочет именно в рубинах этих мою нареченную у алтаря увидеть. Так пусть с небес посмотрит на тебя. Ты ей по нраву пришлась бы, я уверен.
— Ты такая красивая нынче была, — шептал Владислав ей в волосы, перебирая пальцами ее локоны. — Я думал, у меня сердце разорвет, когда ты ступила на крыльцо. Твои глаза так сияли… будто небеса в летний погожий день. А когда пан Петрусь спросил тебя, согласна ли нареченной моей стать, я даже дышать перестал. Хоть и знал, что примешь, а все равно… Только, когда выпила, выдохнул, только тогда, — он вдруг прижал ее к себе теснее, а потом потянул вверх, чтобы коснуться губами губ, длинной шеи, заставляя ее тихонько ахать при каждом касании губ. — Моя! Моя! Отныне ты только моя!
Владислав перевернул ее на спину, накрыл собой, целуя так страстно, что у Ксении закололо в губах, гладя ее тело, прижимая к себе. А потом замер на ней, аккуратно касаясь растрепанных по траве волос, глядя ей в глаза, так сверкающие сейчас.
— Что с тобой? — спросила Ксения, чувствуя, как напряжено его тело, видя, как яростно он сжал губы. — Что стряслось?
— Коли б ты могла, кохана, — грустно сказал он. — Коли б только могла…
А потом резко прижался к ее губам, проникая языком в глубину рта, вжимая ее тяжестью своего тела в траву. И снова Ксения цеплялась за его плечи, снова что-то шептала ему в самое ухо, слегка прикусывая мочку на пике момента, снова растворялась в нем, глядя на мерцающие точки в небесной вышине. Снова поднималась к звездам… Ведь только он, этот мужчина, способен поднять ее на небеса…
Эта ночь так и запомнится Ксении. Бархат его жупана под ее руками, тепло его тела, тяжесть и нежность руки, сладость губ. И приятный аромат трав из венка на его голове, так оттеняющий запах его кожи.
Она проснулась первая на рассвете, когда край земли только-только стал алеть лучами поднимающегося солнца. Открыла глаза и смотрела на него, спящего рядом, надежно прижимающего ее к своему горячему телу, любовалась его лицом. Ей не доводилось ранее замечать, насколько длинные и густые его ресницы, таким любая девица позавидует, усмехнулась она. А потом замерла, борясь с внезапно охватившим ее желанием провести кончиками пальцев по его лицу: по высокому лбу, по сомкнутым векам, опушенным этими ресницами, по носу, по щекам и подбородку, уже темнеющим от щетины, которая так колола ее этой ночью, от которой у нее снова останутся отметины на нежной коже.