Стукнули в дверь, стоявшая за порогом, мамка просила изволения боярышне увидеть отца. Тот позволил, зная, что их гость снова не под кровом хором (это только укрепляло Калитина в своих подозрениях, что тот неспроста явился в Москву). Ксения прибежала неприбранная в одном летнике, накинутом поверх поневы, и Калитин недовольно сдвинул брови: «Что за срам!» Но продолжить не успел — вернулись посланные за вестями гонцы, и Ксения быстро юркнула за высокую спинку расписного стула отца.
— Ох, боярин-батюшка! — сняли с голов гонцы шапки, кланяясь хозяину. — Ныне опять в стольном граде переполох да смута. Ляхи, говорят, царя нашего, батюшку, бьют! Народ на подмогу пошел к Кремлю. Повсюду псов ляшских режут! Кровушка так и течет во всех дворах, где ляхи постоем стояли.
Ксения не смогла сдержаться при этих словах — в глазах ее вдруг помутнело от картины, представшей перед очами, и она, глухо и надрывно вскрикнув, упала на пол прямо за стулом отца. Тот, быстро отпустив слуг, бросился к ней:
— Ксеня! Что ты, Ксеня?
Она лишь смотрела на него, заливалась слезами и только повторяла:
— Как же так, тятенька? Как же так?
Кликнули мамок да слуг, перенесли боярышню в женский терем, потому как та даже на ногах стоять не могла. Казалось, она даже никого не узнавала, только тихо слезы роняла, зажимая зубами уголок подушки. Видя подобное расстройство дочери, Калитин сам едва не плакал от огорчения, испугавшись за ее состояние.
Он разрывался на части в этот миг. Прибежавший на двор отца Василь Никитич рассказал, что царя Димитрия и его приспешников убили в Кремле, и надобно было идти со двора, чтобы узнать, что и как нынче будет после гибели царевой. Но тут, в тереме, было худо его кровиночке родненькой, и Калитин не мог оставить ее, ведь она так цеплялась в его руку, роняя слезы в подушку.
— Ступай, боярин, по делам своим, — шепнула ему мамка Ефимия, кутаясь в платок. — Не страшна эта хворь, как видится. Сейчас макового настоя дадим боярышне, она и затихнет. Ступай с легким сердцем! — а потом, когда Калитин, с трудом выпустив из руки ладонь дочери, двинулся к двери, тихо добавила. — Девку отдавать пора. Супружника надо ей уже, боярин. И хвори такие минуют, помяни мое слово.
Девушку напоили настоем, уложили на перины, предварительно плотно затворив все оконца в тереме, чтобы ни один звук не долетал в светлицу с улиц Москвы. Под действием дурмана Ксения провалилась в глубокий сон без сновидений и с трудом открыла тяжелые веки только, когда солнышко за оконцем склонилось по небосводу вниз, уже готовясь сойти на ночной покой.
— Ой, боярышня! — кинулась к ней Марфута, приставленная следить за сном девушки. Остальные женщины ушли в людскую слушать рассказы о нынешнем дне, что принесли с собой ратники боярина Калитина. Сам же боярин ушел почивать, утомленный донельзя событиями минувшего дня.
А событий было немало. Был убит теперь уже снова названный «Самозванцем» царь Димитрий и его преданный Басманов. Их обнаженные трупы протащили почти через весь город и оставили на всеобщее обозрение на Лобном месте, украсив на потеху народа дудкой и маской, что нашли в царском дворце, где на нынешний вечер был запланирован карнавал для услады царицы. Сама царица сумела спастись и ныне была в безопасности от людского гнева. Как и остальные поляки, что сумели продержаться несколько часов — до полудня, когда заговорщики, не желая идти на ссору с польским королем, сумели обуздать толпу и прекратить резню.
Уже под вечер посол Речи Посполитой принялся искать самых именитых своих соотечественников, что не сумели вовремя укрыться за дверями его дома от этой напасти. Некоторых нашли убитыми, некоторых так и не смогли найти. В том числе и сына магната Заславского, что привел когда-то свою родовую хоругвь на подмогу Юрию Мнишеку и гетману Зборовскому в этой русской авантюре.
— Боярышня! Боярышня! — принялась трясти девушку Марфута. Та открыла глаза и огляделась, а потом вспомнила, отчего оказалась в постели на весь день и снова упала на подушки вся в слезах. Марфута всплеснула руками, а потом склонилась над своей хозяйкой, горячо зашептала той прямо в ухо. — Жив он! Лях тот, жив, вот тебе крест, Ксения, жив!