Ксения должна понять, она должна понять, словно клятву повторял он вновь и вновь, гладя ее волосы, ловя каждый ее вдох, каждое шевеление ресниц и губ. Она должна понять, что изменения неизбежны в том положении, что установилось ныне. У Белоброд могла быть хозяйкой та Ксения, что пересекла границы королевства. Но у ординации Заславской хозяйка должна быть совсем иная.
Ксения была драгоценным камнем — таким дивным, таким чарующим, что невозможно было отвести глаз. Но этому камню требовалась огранка, чтобы усилить его блеск, его очарование. Чтобы стать тем, чем должно было ему быть по праву. Так и Ксении надо было многое принять, многому научиться. Только вот сможет ли она это сделать?
Ксения проснулась, когда громко пробили часы на северной башне Замка, возвещая, что совсем скоро на земли магнатства опустится рассвет. Она ранее принимала этот звук за звон колокола на башне католического храма, что стоял в городке у подножия холма, и все дивилась, как далеко разносится его голос. А потом Ежи показал ей часы на башне — огромный круг с двигающимися палочками, рассказал, что это и для чего служит.
Нельзя сказать, что она не видела ранее подобного: у ее отца были часы, как признак достатка рода. Но это были совсем другие часы — будто скрынька {4} с маленькими ящичками под большим кругом, что двигался сам (вот диво-то!), показывая время от восхода до заката. Эти же, башенные, были с цифирями, и, как сказал Ежи, показывали время от полудня до полуночи и наоборот. Тогда-то Ксения поразилась тому, насколько богат и знатен род Владислава, пораженная размерами и видом этой диковинки — башенных часов.
Ксения хотела подняться и подбежать к окну, чтобы убедиться, что Ежи был прав прошлого дня, когда говорил, что стрелки на часах перед рассветом будут смотреть в разные стороны, как вдруг замерла, сидя в постели, заметив на фоне светлеющего окна мужскую фигуру. Владислав!
Он стоял к ней спиной, будто что-то внимательно высматривал во дворе Замка в этот рассветный час. Не услышал ее, не обернулся, и тогда она, поддавшись своему игривому настроению — продолжению того дивного сна, что привиделся ей этой ночью, стараясь не шуметь, спустилась с кровати, подбежала к нему, ежась от прохлады, прижалась к его широкой спине. А потом улыбнулась, поражаясь тому, насколько она мала и хрупка по сравнению с ним. Вон даже обхватила руками с трудом, едва-едва сплела пальцы у него на груди!
— Доброго дня тебе, — прошептала Ксения, прижимаясь щекой к бархатистой ткани его жупана, радуясь его присутствию в ее спальне, как ребенок. Вчера она долго плакала, когда он не пришел к ней вечером, так долго, что разболелась голова. Но вот же он… верно, ночью пришел…
Владислав развернулся к ней, сжимая одной рукой ее пальцы, будто боялся, что она сейчас вырвется и убежит, а потом поднял ее с пола, обхватив пальцами за талию.
— Босая — и на хладном полу! — пожурил он ласково, прижимая ее к себе. — Так и до горячки недолго.
Ксения взглянула на него с высоты, на которой невольно оказалась, и поразилась тому, насколько переменился Владислав. Нет, его внешность была та же: те же темные глаза, тот же тонкий нос, тонкий шрам, идущий вниз от левого уголка рта, та же темная щетина, что бывала у него так часто поутру. Но глаза уже не светились той улыбкой, в которую раздвинулись губы, а морщинки стали еще глубже, не исчезли, как бывало ранее, когда он вот так улыбался ей.
— Что-то стряслось? — напряглась невольно она, вспоминая, что вчера должны были огласить волю батюшки Владислава. Что, если он лишил его наследства, узнав о том, что Владислав желает сделать ее своей женой, встревожилась Ксения. А потом выдохнула — ну, и дура же она! Откуда пану отцу Владислава знать об том? Ведь Владек рассказывал ей — отец его по-прежнему думает, что она сгинула этой весной.
— Через несколько дней в Замке будет пир, — проговорил Владислав, будто не слыша ее вопроса. — Съедется окрестная шляхта, чтобы закрепить за собой фольварки, отданные в службу, и чтобы принять нового ордината.
— Кого? — спросила Ксения, услышав незнакомое слово в речи Владислава. Он же понял ее по-своему и ответил просто, вглядываясь в ее лицо:
— Меня.
Но Ксения лишь улыбалась, не поняв, что это означает для них, и только потом он вспомнил, что для нее неизвестно понятие ордината, погасил невольно вспыхнувшую радость, что она так покойна ныне, что не пугается этих перемен. Отнес Ксению поближе к кровати, где лежал ковер, опустил ее на пол медленно, чувствуя, как снова возвращается то смятение, что металось в его душе этой ночью. Хочет Ксения или нет, но отныне их судьба перевернулась, и другого хода ни у кого из них нет.