Конечно, она не была одна все это время. Всегда рядом с ней была Катерина, или, как она ныне звалась, после крещения латинского — Мария, и молоденькие девушки, дочери шляхтичей, чьи дворы были в окрестных землях, а сами они были при Владиславе, как ранее были при его отце. Но только две шляхтянки, остальные предпочли скрыть своих детей дома, но не отдать в службу у нареченной пана, опасаясь, что та перетянет в свою запрещенную веру. Впрочем, Ксении до этого не было никакого дела: чем меньше ее окружает девиц, тем лучше, казалось ей. Она невольно вспоминала, как была постоянно окружена многочисленными сенными девками, и оттого ей даже дышалось легче, когда за спиной постоянно следовали на прогулках не пара десятков, как ранее, а всего три — без лишних смешков и шуток, без шепотков и тихих песен.
В остальном же все равно дни были похожи на те, прежние. Пробуждение утром и краткая молитва, потом облачение в тяжелые платья из плотной ткани, с многочисленными украшениями, с замудренными прическами, затем завтрак в трапезной комнате на первом этаже жилой половины Замка. После завтрака обычно уходили на прогулку возле крепостных стен под внимательными взглядами стражников, либо сидели в одной из комнат верхнего этажа, где освещение было лучше в эту осеннюю пору, за рукоделием. Одна из девиц, бывало, читала. Не вслух, как предложила когда-то, приведя Ксению в замешательство, молча, под сначала подозрительными, а потом и любопытными взглядами Ксении. Девица читает! Неужто, и пишет, будто монашка? Вот диво-то! И кто только замуж ее возьмет такую ученую. Ей казалось, это таким необычным, что она не удержалась и спросила слово в слово об том у Владислава, да только вызвала этим снова этот странный взгляд. Этот же самый взгляд она, бывало, часто ловила на себе в последнее время.
Впервые — на том самом пиру, когда после оглашения нового статуса Владислава в главной зале Замка, шляхта с женами и детьми на выданье перешла в другую залу, где уже были накрыты столы на ужин.
Тогда Ксения, которая и так чувствовала себя на этом празднике, будто на луну попала, и вовсе пала духом. Ее нарядили в тот день в более богатое платье, чем она носила до того в Замке, такое тяжелое от нитей золотых да крупных яхонтов, которыми был украшен вырез, что она тут же вспомнила свой венчальный наряд, в котором с Северским под венец шла. Только в этот раз глубокий квадратный вырез не был прикрыт кисеей, и ей казалось, что она чуть ли не голой ступает в залу к гостям, чьих голосов гул она услышала за несколько комнат и оробела. Зато шея была прикрыта, усмехнулась тогда Ксения, дивясь этому странному наряду — на ней служанка застегнула белый накрахмаленный воротник, такой огромный, будто ожерелье {1}, что вздыбилось верх отчего-то. Этот воротник так плотно сидел на шее, будто ошейник у собак, что в вотчине на Руси держали. Он принуждал помимо воли держать спину ровно, а голову как можно выше, поднимать подбородок вверх. Так и вошла она тогда в залу, где ее уже ждали и гости, и те шляхтичи, что жили в Замке. С высоко поднятой головой, с холодностью в глазах, за которой она, как могла, прятала свою растерянность и испуг. Все эти любопытные глаза, так и ощупывающие ее, она явно чувствовала это, все эти шепотки и усмешки. Ей вмиг хотелось развернуться и уйти прочь из этой залы, исчезнуть вообще из этого Замка, из этих земель, растолкав шедших позади Марию-Катерину с девицами.
Но потом она встретилась глазами с Владиславом, на груди которого уже висела золотая цепь с гербом Заславских, увидела протянутую в ее сторону руку. Его глаза вдруг озарились таким светом, что у нее перехватило дыхание, и вовсе не от тугого воротника, что с непривычки так мешал. От нежности, что она разглядела в черной глубине глаз Владислава.
И она тогда вложила свои пальцы в его широкую ладонь, поднялась на небольшое возвышение, на котором тот стоял, даже забыв о юбках, болтающихся колоколом, в которых так боялась запутаться, как путалась в последнее время. Но она не оступилась, не запнулась, так смело шагнув навстречу теперь уже полноправному магнату Заславскому. Встала рядом, как и должна была, туда, где отныне должно быть ее место.