Пан Тадеуш отодвинул стул Ксении, помогая выйти из-за стола (а делать это в широких юбках этих заморских платьев было совсем неудобно), но руку ей предложить не успел — к ним уже подходил Владислав.
— Я расскажу панне про королеву Бону как-нибудь в следующий раз, — поклонился Добженский, передавая пальцы Ксении из своей руки в ладонь Владислава. — Поистине это была удивительная женщина. Да и не худо бы паненке узнать о землях, в которых ей предстоит отныне жить.
— Надеюсь, не о королевских охранниках {3}? — поднял бровь Владислав. Добженский только склонил голову с усмешкой, прощаясь, и отошел к отцу, что ждал его поодаль. Владек же передал руку Ксении ксендзу, что присутствовал на ужине наравне с остальной шляхтой. — Отец Макарий проводит тебя.
Ксения еще в тот же вечер, когда ксендз провожал ее из залы в сопровождении девиц, что тут же последовали за ней по пятам, почувствовала открытую неприязнь, идущую от священника. Нет, он не косился на ее распятие, что лежало совсем незаметно среди камней, идущих по вырезу платья. Он просто молчал, поджав сухие губы так плотно, что вокруг его рта образовались мелкие морщинки, сжал ее пальцы чуть сильнее, чем следовало.
У коридора, ведущего к лестницам на второй этаж, отец Макарий пожелал женщинам спокойной ночи, сотворив над теми, кто склонился перед ним святое распятие. Ксения же прислонилась к стене, будто опасаясь, что этот жест мигом перевернет ее веру, сделает латинянкой. Ксендз сделал вид, что не заметил ее жеста, только криво улыбнулся уголком рта, взглянул косо, уходя.
— В заблуждении живешь, дочь Христа, — только и проговорил он на прощание. — Покайся и прими веру истинную.
Впоследствии эти слова он стал произносить Ксении так часто, будто только они и способны изменить мировоззрения московитки, которую пан назвал своей нареченной. Отец Макарий знал, что в тот же вечер, как пан Владислав принял родовую цепь, папскому легату в столицу отправилось письмо с просьбой о вступлении в брак с схизматичкой, оттого и молился усердно, чтобы Господь все же вразумил непокорную деву изменить своей еретической вере, принять истину в душу. Оттого он так был упорен в своем стремлении склонить Ксению к католичеству. Не было мира и лада в землях при прошлой еретичке, не будет и ныне, чуяло его сердце, и он принимался молиться еще усерднее от этой горькой мысли, прося Бога о снисхождении к заблудшим душам.
Именно поэтому-то и закончились, едва начавшись, уроки грамоты, которые по просьбе Владислава и по согласию Ксении, стал давать каждый день отец Макарий, приходя в Замок. Сначала Ксения встретила протестом предложение Владислава об обучении, ссылаясь на то, что «негоже-де девицам ума иметь», как часто говорил ей батюшка. На что Владек только смеялся и отвечал, что боярин Калитин поздно спохватился — ума Ксении уже не занимать. А потом добавил:
— Я знаю, как страдаешь ты без служб церковных. Выучишься грамоте, я тебе материнскую Острожскую Библию {4} привезу из Белоброд. Будешь Писание читать сама, как попы ваши читают. Отец Макарий поможет в том.
— Отчего не ты? Отчего ты не можешь научить меня? — сначала противилась она, памятуя, как поджимал губы ксендз, ведя ее по комнатам Замка, а потом поняла, что недосуг будет ему. Владислав уже рассказал ей, как часто будет уезжать из Замка по делам магнатства. Теперь ему предстояло взять на себя то многое, что ранее делал его отец с помощью многочисленных старост земельных, войтов, вассалов. Кроме того, предстояла выплата обязательных налогов, как обычно это делалось в конце литургического года {5}.
Так и жила Ксения в Замке — от дня разлуки, когда провожала Владислава, до дня их встречи, когда отряд магната показывался на линии края земли, заполняя временные промежутки между ними уроками грамоты с отцом Макарием, рукоделием с девицами или прогулками.
Особенно полюбилась Ксении отчего-то та самая часть стены, откуда когда-то сорвалась мать Владислава. Это место и пугало ее своей историей, и завораживало видом, открывавшимся с высоты. И именно с этой стены был виден край земли, за которым Ксения оставила прошлую жизнь, и за воспоминания о которой так отчаянно цеплялась.