За такие ночи и жизнь не жалко отдать. За нее, его кохану, не жалко отдать жизнь…
И не было ни единого дня, чтобы Владислав пожалел, что когда-то принял решение привезти в свои земли Ксению, так он и ответил на вопрос Ежи, когда тот вернулся за несколько дней до Дня всех Святых из ключей, что передал его отцу по договору службы когда-то еще дед Владислава.
— Ни единого? — усомнился усатый шляхтич, попыхивая чубуком, с наслаждением вытягивая ступни к огню камина. Пан Тадеуш задумчиво крутил одну из шахматных фигур, что в меньшинстве остались на доске — остальные лежали на столе, уже вышедшие из игры.
— Ни единого, — подтвердил Владислав, гладя большим пальцем тонкий стан королевы из светлого полированного камня. — Я, бывает, дивлюсь ее невежеству, а ее упрямство доводит меня порой до бешенства. Но жалеть… Нет, я не жалею.
— И даже ныне, когда…? — начал Ежи, и Владек кивнул, перебивая его.
— Даже ныне.
— Уверен, пан Стефан оставил тебе немало неожиданностей в письме к тастаменту. Жаль, я уехал до того, как ты его вскрыл. Поглядел бы я на твое лицо!
— Поглядел бы ты, пан Ежи, на лицо моего отца, когда пан Владислав заявил категорическое «Quod nego» {6} задуманному паном Стефаном, хотя это, признаться, и противоречит здравому смыслу, по моему сугубо личному мнению, — проговорил пан Тадеуш.
Его отец не смог разделить с ними эти вечерние часы досуга из-за простуды, что неожиданно свалила его при возвращении из очередной поездки с Владиславом, потому не смог ничего не возразить на то. Увы, но он остался верен своему убеждению, что без него, Матияша Добженского, магнату не обойтись, а оттого и ездил с ним во все путешествия, стойко перенося тяготы дороги для его преклонного возраста. Слава Богу, осталась всего пара фольварков, что не посетил лично Владислав!
— Я думал, отца хватит удар, когда Владислав ответил, что уже обручен, и договоренность пана Стефана теряет силу.
Ежи выпустил кольца дыма и задумчиво проследил, как те, медленно тая, поднимаются к потолку залы. Его веки под густыми бровями были полуопущены, оттого создавалось ощущение, что он совсем не слушает молодого Добженского, но это было далеко не так. Владислав терпеливо ждал вопроса и не ошибся.
— Кто-то из девиц Радзивиллов? — спросил он спустя время, выпуская вверх очередную партию колец табачного дыма.
— Не угадал, — усмехнулся Владислав и сделал ход, передвинув шахматную фигуру по доске. — Ефрожина Острожская {7}.
— Добже, — кивнул Ежи. — Весьма умно. Весьма. Острожские сильны и влиятельны. Союз с ними — хороший ход в твоем положении, когда так шатко кресло под тобой.
— Не спорю, Ежи, — Владислав замер, глядя на доску, обдумывая ход Тадеуша, что взял очередную светлую пешку — виллана — своим черным рыцарем на статном коне, нахмурил лоб, явно озадаченный сложившимся положением на доске. — Но я вполне уверен в том, что делаю, равно, как и в собственных силах. Бискуп, — Владислав двинул вперед одну из ладей, вырезанную в форме епископа в высокой тиаре и посохом в руке. Только потом он заметил, что ладья открыта для удара противника. Увидит ли тот этот ход?
— Бискуп вам не помощник, пан Владислав. Полагаю, это шах, — с легким смешком пан Тадеуш убрал и светлого бискупа с доски, заставив шляхтича помрачнеть лицом. Его уже обыграла нынче днем Ксения вот за этим самым шахматным столиком, довольно с него поражений!
Владислав улыбнулся, вспоминая, как забавно она морщила лоб, обдумывая очередной ход, как смешно называла фигуры на московитский манер. Он был удивлен, что она знакома с этой игрой, и тогда Ксения призналась, что ее отец давно увлекается шахматами, а она единственная, кто заинтересовался этими фигурами и правилами.
— Шахматы запрещены патриархом, но отец не видел в том греха. Ведь играли мы с ним без ставок, так — ради интереса, — склонила голову, вспоминая прошлую жизнь в вотчине отца, Ксения. При этом ее глаза снова подернулись той легкой дымкой, какую он замечал всякий раз, когда она думала о своей земле, молилась ли перед образами или просто смотрела в сторону Московии, когда они прогуливались по стене.
Она сразу предупредила его, что в четырех случаях из пяти обыгрывала отца, но он не поверил ей, о чем жалел впоследствии. Удивительно, но в этой аккуратной светловолосой голове порой рождались такие ходы, которые ему тяжело предусмотреть. Его дивная чаровница, подумал он, представляя, как вскоре поднимется в комнату Ксении, как она повернется в постели, сонная, к нему, протянет руки. «Я замерзла», пожалуется она сквозь сон. «Почему в замке все время так холодно по ночам?»