— И что? — заставила ее продолжить Ксения после того, как Мария замолчала, прикрепляя к высокому узлу волос Ксении чепец. — Что с того?
— Люди считают ее ведьмой.
Услышав эти слова, Ксения сначала в испуге схватилась за распятие, висевшее на груди, а после расслабилась, рассмеялась.
— Какая же она ведьма? У нее же образа стоят в углу! Да и как можно такое о повитухе думать? — покачала она головой. На Руси повитуха считалась одной из уважаемых женщин, ее приглашали на свадьбы детей, что она приняла, считали, что именно эта женщина ответственна за будущую жизнь принимаемого младенца.
— Что слышала, то и сказала, — ответила Мария, пожимая плечами. — Мне Малгожата поведала, когда прошлого дня на службу шли. У них повитуха с нечистой силой знается. Говорят, именно ее зовут роды принимать у нечисти всякой, другие ведь не могут того. Я не верю в то, Ксения, но ты ведь ведаешь старую истину — береженого Бог бережет. Не стоит более там появляться от греха подальше.
Эти слова только разозлили Ксению. Она вспоминала, как ласкова была с ними пожилая женщина, как крутилось колесо прялки, как улыбнулась она ласково, видя радость Ксении, когда та образа увидела. До чего же разные все же люди на свете живут! И веры разные, и обряды, и традиции разные. Только вот чувства одни и те же питают их. Любовь, горе, радость, ненависть…
Но к сторожке лесной все же не пошла, решила сделать это как-нибудь в другой раз. Осталась в Замке, дожидаться возвращения из костела семьи Заславских, сидя в одной из зал второго этажа за вышивкой. Неожиданно пришел к ней в залу Ежи, спросил, может ли он разделить с ней комнату, а после попросил разрешения закурить, доставая свой чубук из кошеля на поясе. Ксения позволила, и тот раскурил трубку, наполняя комнату ароматом табака, возвращая мысленно ее в недавние времена. Девицы косились на старого шляхтича, а Ксения только улыбалась, вспоминая.
Какой же дивной стала ее жизнь после того, как появился Владислав! Какой полной тех чувств и эмоции, которые только он мог вызвать в ней! И в какие клубки порой они сплетались: ненависть шла рядом с любовью, а отчаянье подле счастья, от которого хотелось смеяться во весь голос. Огонь страсти, что всякий разгоралась в их жилах, коснись один другого, свет любви, что наполнял душу такой благостью, таким покоем.
Только с Владиславом Ксения становилась сама собой: дерзкой, смелой на язык, своевольной, и даже немного сумасбродной, но такой свободной. Только с ним она чувствовала себя живой. Только с ним ощущала себя женщиной.
Во дворе Замка зацокали подковы по камням двора, и Ксения поспешила подняться с места, выглянуть через квадратные стекла на приехавших. Спускалась с колымаги при помощи гайдука пани Патрыся, затем вышел бискуп в ярком пурпуре и толстой цепи поверх сутаны и подбитого мехом плаща. Слез при помощи слуги с коня пан Юзеф, морщась от боли в мышцах, быстро спрыгнул с валаха Владислав. Ксения залюбовалась им, водя пальчиком по стеклу, будто обрисовывая его широкоплечую фигуру. А потом улыбнулась, заметив, как окинул быстрым взглядом Владислав окна Замка, будто смог бы разглядеть ее сквозь толстое стекло. Отчего-то быстрее забилось сердце в груди, как тогда, когда она увидела его впервые на московской улочке, вспотели ладони.
Даже после, когда Ксения спустилась в трапезную, где уже ждали ее члены семьи Заславских, ее сердце все никак не могло успокоиться, а только пуще пустилось вскачь, когда Владислав с улыбкой принял из руки Ежи ее пальчики. Быть может, оттого Ксения была так невнимательна и не сразу заметила, какое напряжение витает над столом. Вроде бы все было как обычно, но пан Матияш был хмур и рассеян, бискуп молчал, разглядывая собравшихся за столом через стекло бокала, пани Патрыся чересчур деланно смеялась, бросая мельком взгляды на мужа, что в очередной раз обновлял содержимое бокала.
Вдруг пан Юзеф поднялся с места, со скрипом отодвинув тяжелый стул. Он поднял бокал, салютуя в сторону Владислава и сидящей по правую руку от него Ксении, и тому пришлось отвести взгляд от улыбающейся нареченной, взглянуть на брата, едва стоявшего на ногах.
— Я бы хотел выпить, панове и пани, — он поднял бокал еще выше, отчего вино дрогнуло в нем от резкого движения, выплеснулось на платье сидящей подле Патрыси. — Я бы хотел выпить за наше королевство и нашу шляхту.