Жила же с паном Стефаном мать Владислава. Пусть недолго, но они были вместе, растили детей. И пусть для Ксении это словно нож в сердце, но она позволит крестить своих собственных детей в латинскую веру, чтобы не вбивать клин между собой и Владиславом. Пусть ее проклянут, коли узнают об том ее родичи…
Последующие несколько дней епископ призывал к себе Ксению, где бы ни находился он: в зале, где как обычно сидела, шляхта после трапез, или на прогулку возле крепостных стен, или в небольшую светлицу на втором этаже, стены которой были покрыты полками с книгами. Ксения надолго запомнит свое удивление, когда она увидела библиотеку впервые: корешки многочисленных книг, уходящие ввысь до потолка рядами, солнечный свет, льющийся из высоких окон, жар камина и запах, незнакомый ей прежде. «Запах манускриптов, запах знаний», — улыбнулся тогда бискуп, приглашая ее присесть рядом на табурет возле своего кресла.
Он рассказывал ей многое, что она никогда не знала не ранее: о землях, о которых никогда не слышала, о правителях этих земель, о шляхте и ее известном в Речи «шляхетском гоноре», о родичах Владислава. Он разворачивал перед ней листы бумаги — «карты» — с нарисованными на них линиями и словами, показывал, как широки земли магнатства, с какими землями граничат, с какими семьями оттого надо держать хотя бы «нейтралитет». Бывали за эти дни у них и разногласия. Например, Ксении не по нраву совсем было, когда бискуп ответил на ее вопрос о книгах в библиотеке:
— Нет, увы, даже если вы выучишься кириллице, сможешь прочесть только пару книг с этих полок. Все они либо на латыни, либо на языках других благородных народов. Книг на холопском языке тут почти нет.
Снова кольнуло слегка при осознании той линии, что проводили между собой и своими соседями-московитами живущие в этих землях. Холопский язык, холопская вера, дикий народ…
Но свою горечь стремилась не показать, скрыть свою обиду в глубине души, хотя так и рвалась возразить, что в отличие от «благородных» шляхтичей русские не гонят со своей земли людей неугодной веры, не разрушают их храмы. Уж кому-то знать то, как ни ей, жившей по соседству с Китай-городом, где расположились подворья купцов самых разных народов, даже магометанского!
В день отъезда бискуп попросил Ксению выйти и проводить его, «коли не сумела встретить достойно». По этим словам, сказанным с легким упреком, та поняла, что дядя Владислава не забыл и не простил ей тот злополучный день, когда она проигнорировала перед шляхтой Замка. Потому и спустилась вниз в числе первых, потому и коснулась его руки коротким поцелуем, удивляя всех собравшихся во дворе. Только рука та была другая, не перстнем епископским. Знать, и поцелуй был дарован, как старшему в роде, но не как служителю латинской веры.
— Ты умна и красива, это многого стоит, — проговорил ей бискуп, поднимая ее из поклона, отводя немного в сторону, чтобы чужие уши не слышали их разговор. — Я бы не мог желать Владиславу жены лучшей, чем ты, коли б многое иначе было. Мне ты пришлась по сердцу, не буду лукавить. Но есть женщины, которые мужчину заставляют пылать огнем всю его жизнь, а есть те, которые сжигают его дотла, — Ксения вздрогнула от резкости его тона и невольно оглянулась на Владислава, наблюдающего за ней издали. — Коли решишь вернуться в земли родные (не перебивай меня!), я помогу в том! Или если решишь отмолить грехи свои, укрыться в монастыре своей веры, очистить душу, тоже окажу помощь, даю свое слово. Времена и обстоятельства бывают разные. Только Господь ведает, что ждет нас. Просто имей в виду то. И поступай по уму впредь, а не по сердечной тяге к чему-либо. А я буду молить Господа и Святую Деву, чтобы даровали тебе прозрение, чтобы помогли увидеть то, что пока скрыто от тебя. Храни тебя Господь, дитя!
Бискуп коснулся губами ее лба, и она невольно вздрогнула — настолько холодны были уста епископа. А потом отступила в сторону, позволяя ему уйти к своей колымаге, занять место внутри. После благословения бискупа собравшихся во дворе людей — шляхты и слуг — тронулись лошади, заскрипели колеса, загрохотали колеса по каменной кладке двора.