Они понимала, что не могла ничего обещать этим людям, до сих пор помня о том, как бушевал в Замке пан Ясилович. «Есть те, кто не простят тебе твоих слов», вспоминала она слова Владислава, что уж говорить о поступках? Или она просто испугалась нарушить то зыбкое равновесие, что установилось недавно, не захотела потерять тот покой, что приобрела в Белобродах?
Шляхтичи уже давно вернулись на свои места, а Ксения все думала над тем клубком чувств, что ныне был в ее душе. Ей было гадко от слов, что услышала, от злобы, что так и сквозила в голосе ее собеседника. Разве может истинный православный быть таким злым, бросать такие обидные слова?
— Что стряслось? — спросил Ежи, ставя перед ней глиняную миску с овощной похлебкой, усаживаясь напротив нее. Ксения только покачала головой, придвинула к себе миску с похлебкой, опустила ложку в горячее варево.
— Да, я вижу, — кивнул Ежи, крутя ус, — Несолено, видать, тебе, раз ты слезами варево поливаешь. Кто подходил к тебе? Говори, не то гайдуков спрошу, — а потом обернулся на шляхтичей, что недавно у стола Ксении были. Те поспешили собрать свои пожитки и, бросив еще не опустевшие кружки, уйти спешно из корчмы. — Чертовы фанатики! — плюнул он на пол корчмы в сердцах.
— Ты их знаешь? — удивилась Ксения. Ежи схватил ложку и принялся хлебать с шумом уже изрядно остывшую рыбную похлебку, что стояла перед ним. Только после, когда уже вышли из корчмы и готовились тронуться в путь, усатый шляхтич заговорил с Ксенией.
— Когда пани Элена обвенчалась с паном Стефаном, многие рты пораскрывали. Всяк костерили ее — и ведьма она, и изменница вере своей, раз с католиком руки соединила, — Ежи прищурил глаза, пытаясь скрыть свои эмоции от глаз Ксении, но та ясно распознала боль, мелькнувшую в них. — Особо старались не католики даже, а ее же братья по вере. И вот этот Гридневич во главе этой своры. Дошло до того, что они прошение патриарху куда-то в иные земли писали признать брак по православной вере недействительным. И добились своего!
Ксения резко обернулась к нему. Так резко, что едва не уронила шапку с головы, пришлось ладонью придержать, чтоб ту в снег не сбросить ненароком.
— Что? Что?! — она, широко раскрыв глаза, уставилась на Ежи, даже забыв дышать в своем волнении. Ежи улыбнулся ей с грустью в глазах, одними уголками губ под густыми усами.
— На третий год их союза с паном Стефаном грамота пришла от патриарха вашей веры. Священника, что таинство творил, и епископа земель строго наказать, а сам брак признать без силы среди верующих православия. Вот так вышло, что пани Элена и не мужней женой оказалась, а блудницей в глазах тех, кто веры ее держался. И в церковь не могла ходить, чтоб каждый не взглянул косо, и была вынуждена всякий раз каяться в грехе своем сожительства без венца. Пан Стефан тогда лютовал страшно против православных за то. И возненавидел их шибко за обиды эти. И за то, что даже это не сломило пани Элену в вере ее, не приняла она догматов католичества, как ни била ее недоля. А зря! Что притихла, панна? Готова к тому, что в грехе будешь жить, коли так же дело пойдет? Али сменишь патриарха на Папу все же? Такие, как Гридневич, не оставят тебя в покое никогда. Только когда недоля прижмет, приползут да ногу поцелуют, не раньше. Вон как он приполз к пани Элене, когда закрутилось все так.
— Они меня тоже ведьмой за глаза зовут? — тихо спросила Ксения, глядя в глаза Ежи, чтобы сразу понять — правду ли он ей скажет или солжет. — Как и мать Владислава?
— Зовут, панна, — твердо ответил Ежи, уже давно решивший открыть ей то, что так тщательно скрывают в Замке, несмотря на все запреты Владислава. — Говорят, что ты церкви боишься и крестного распятия, что тебя аж перекосило, когда бискуп крест хотел совершить над тобой. Все то видели тогда. Что ходишь к Марыле-повитухе за снадобьями ведовскими да на встречи с дьяволом. А еще затем, чтобы… — он скривил губы, немного помолчал, словно слова подбирал, а потом продолжил. — Что ты зеркал боишься, как любая ведьма, не глядишь на свое отражение. И пана Владислава ты околдовала, что он совсем другим стал, чем в земли московские уезжал. И других панов в Замке. Что, мол, околдованный, пан Добженский едва не пустил кишки пану Ясиловичу по твоей воле. Что от тебя детей надо прятать, чтоб не сглазила, что в землях зима такая лютая ранее срока по твоей вине. Вот, что молва разносит.
Ксения стояла ни жива, ни мертва от этой вести. В ее груди смешались и возмущение этими толками, и обида за эти несправедливые слова, и суеверный страх. С губ невольно сорвался истерический смешок, и Ежи взглянул на нее удивленно — все так непросто, а ей смешно. И это ныне, когда…!