— Что то? Что ж то? — всхлипывала она. По знаку Ежи смочила в снегу ширинку из тонкого полотна, приложила к уже темнеющим синякам на лице Ксении, к кровоточащим ссадинам.
Усатый шляхтич же с тревогой всматривался в бледное лицо панны. Она уставилась в небо, словно духа лишилась, моргая только на редких ухабах. Ее волосы выбились из тщательно уложенного рукой служанки переплетения кос, тонкие пряди висели вдоль лица. Одежда была измята и порвана. Как, скажите на милость, ему привезти панну в таком виде в Замок? Владека удар хватит при ее виде, на звезды гадать не надо! Какого черта…?
— Какого лешего поперлись к казакам? — свирепо взглянул из-под густых бровей на Малгожату Ежи. Та снова принялась реветь в голос в испуге о того, как будет зол пан ординат на нее.
— Я… я… просила панну… Я ж не ведала! Ой, Матка Боска!
— Не ведала она! — воскликнул Ежи, в который раз дивясь женской глупости, а потом резко склонился над Ксенией, лежащей у него на руках, едва расслышав ее шепот. — Что? Что, панночка?
— Крест… крест… — шептала Ксения. Она не понимала, где она и кто так настойчиво дергает ее за одежды, словно призывая взглянуть на него. Слышала только женский голос из прошлого, что повторял снова и снова: «…блудница вавилонская! Грешница, предавшая свой народ из-за бесовской маяты! Нет тебе места в моей обители, недостойна та, что свой крест предала, свою веру и свой народ презрела, остаться в этих стенах святых. Недостойна крест святой носить! Кровь на тебе! Кровь! Кровь!»
А потом голубое небо сменилось темным сводом брамы, и снова возникло над Ксенией, только ограниченное по периметру высокими стенами и крышей Замка, зашумели люди вокруг нее. Она слышала крики, но ее не интересовало, что происходит. Совсем. Какое-то странное оцепенение охватило ее, когда порвался тонкий шнурок, соскользнул с шеи.
«Недостойна крест святой носить! Недостойна…»
Кто-то зарычал прямо у Ксении над ухом, на миг даже заглушив женский голос, и рык этот был наполнен такой ярости и боли, что проник даже в помутненное сознание. Ее куда-то понесли, что-то шепча в ухо успокаивающе, и она попыталась даже попросить о том, чтобы голос в ее голове смолк, не мучил ее, но не смогла. Только прошептала едва слышно:
— Крест… недостойна…крест мой…
— Что? Что, моя драга? — ответили ей откуда-то издалека. А потом закричали громко, заставляя ее поморщиться недовольно. — Она вся горит! Езус! Магда! У нее горячка!
Веки стали таким тяжелыми, будто каменные, и Ксения не стала сопротивляться дреме, что вдруг навалилась на нее, прижимая к перине, в которой вдруг она оказалась. И Ксения закрыла глаза, проваливаясь в спасительную черноту, надеясь, что придет сон, и этот голос замолчит, не будет теребить ей душу.
Приходили разные сны. В одном из них она спускалась в ад — жаркое место, полное всполохов огня и черных теней, скользящих вокруг нее. Теперь она была беззащитна перед бесами, что кружили вокруг, против зла, что хотело взять ее душу. Без защиты святого распятия — она была слаба и открыта.
И Северский. Он был там, среди пламени. Выжидательно смотрел на нее. Шрамы на его лице и шее были отчетливо видны в свете огня.
Яркое пламя ослепляло, и она прикрывала глаза рукой, а когда опускала ладонь, снова и снова возвращалась в скит, объятый огнем, полный смерти и насилия. И неизменно перед глазами падал вниз крест, сгорая вместе с останками церкви греческой веры.
— Нет! — кричала она тогда в голос, падая на колени. — Прости меня, Господи, прости, грешную, за любовь мою! Не могу я…! Не могу!
В другом сне кто-то тянул к Ксении руки. Мокрые и холодные руки. Утопленницы в венках из темных водорослей и белых цветов, что росли на воде. Речные девы, что скрывались в глубине вод от человеческого взгляда, карауля очередную жертву, чтобы утянуть ее на дно.
— К нам! Иди к нам! — шептали они ей громко, тяня к себе в темные воды. — Ты должна быть с нами!
Ксения визжала в голос, отбивалась от этих рук, отталкивала от себя их, путаясь в их мокрых рубахах. А он накидывали на нее полотно, укутывали в него словно в кокон, тянули с собой на дно. Она задыхалась, билась, пыталась разорвать полотно, но руки слабели, не подчинялись ей.
— Не надобно! Прошу! Не надо! — плакала Ксения тогда в голос, но полотно не убирали, только ласково проводили ладонями поверх мокрой ткани, успокаивая ее.
А однажды вдруг привиделся батюшка. Он сидел в саду под грушевыми деревьями, на лавке, что выносили из светлицы для того, чтобы насладиться солнечным днем в прохладной тени густой листвы. Летник был расстегнут на груди, открывая взгляду тонкое полотно рубахи и нательный крестик в вырезе, прямо под широкой бородой боярина.