Ксения ясно увидела перед глазами, будто снова в своем тереме очутилась, как побежал по кисее огонь, как яростно стал пожирать ткань, а потом перекинулся на другое полотно, подставленное рукой Ксении и брошенное в соседнюю светлицу. Она знала, что муж спит крепко, что не сразу почувствует запах гари. Надеялась, что угорит вместе с ней прежде, чем холопы дворовые двери все выбьют. Она села в уголок спаленки, прямо под образа, не в силах смотреть после своего бесчинства на лики святые.
Огонь уже вовсю полыхал в спаленке, пожирая ковры и мебель, подбираясь к постели, где лежал Матвей, и Ксения замерла в ожидании, даже не замечая, что уже стало совсем тяжко дышать, а от жара хотелось отвернуться, спрятаться в укромном месте каком. Но тут вскочил Матвей с кровати, заметался по комнате, стал выбивать двери. Она слышала, как рухнули на пол двери терема, что вели из сеней, потом стали биться холопы о двери светлиц, что-то крича в голос.
Упала под ударами плеча Матвея дверь спаленки, и Ксения не смогла сдержать разочарованного выдоха — не суждено. Но так даже легче, вдруг подумалось ей, душу чужую с собой не заберет. Свернулась калачиком на полу, ожидая, когда за ней придет смерть.
За ней действительно пришли. Но не смерть, а Матвей. С обожженными руками, лицо все в копоти, он искал ее по спаленке, пока не нашел на полу. Ксения отбивалась от него как могла, кусалась, не желая выходить из этого ада, который сама же и создала. Вскочила на ноги, огляделась, и, ухватив за свободный от огня край кисеи, стегнула его, целясь в глаза. Горящая ткань ударила его по лицу, шее и плечам, занялись волосы и борода, но он даже головы не повернул — схватил жену, взвалил на плечо и, забрав святые образа, вынес свои драгоценные ноши прочь из терема.
Пожар быстро потушили. Вскоре ничто не напоминало о том, что некогда творилось внутри терема, кроме потолка, который намеревались по весне заново побелить. Только Матвей помнил о том пожаре, всякий раз видя в отражении зерцала свои красные жуткие шрамы. С горечью вспоминал о том, как шептала ему в ухо Ксения тогда: «Никогда не буду жить с отцеубийцей! Никогда не буду жить с детоубийцей! Погублю я тебя, погублю, клянусь в том!» И руны Евпраксии говорили каждый раз, что смерть к нему придет через ладу его лазуреокую. Или она, или он. Другого пути не было…
— Вот так я оказалась в скиту, — проговорила Ксения. — Только не помнила ничего, не узнавала никого. Матвей мог меня под суд отдать, как жену, поднявшую руку на мужа. Но не отдал. И вреда мне не причинил, оставил в живых, хотя мог умертвить, никто бы и слова не сказал поперек, даже родичи мои. Правда на его стороне была. Но ныне я понимаю, что он действительно любил меня, раз жизнь мне сохранил, и в какой-то мере разум, позволив забыть то, что так терзало мою голову. Он не знал тогда, что Евпраксия все же сумела достать меня. Вернее, сумела бы, коли не судьба не свела нас с тобой снова.
Она перевела взгляд с огня на лицо Владислава, такое внимательное, такое родное, что дух захватывало, затаилась, ожидая его ответа. Но он молчал, и тогда она решилась — нарушила первой молчание в спальне.
— Ты теперь ненавидишь меня? Моя душа черна…
— Нет! — Владислав резко обхватил ее за предплечья пальцами, потянул к себе, устраивая ее у себя на коленях, прижимая к себе, будто дитя. — Нет, моя кохана. Разве можно ненавидеть часть себя? Хотя, наверное, можно — ведь я зол и корю только себя, что так долго тянул с походом в земли Северского! Тогда все было бы иначе… Если б я мог стереть то из былого, все переменить!
Он нежно коснулся губами сперва ее одного глаза, стирая влагу с ее ресниц, потом другого. Затем прошелся легкими поцелуями по всему лицу.
— Открой глаза, — попросил Владислав, и Ксения подчинилась. Взмах ресниц, и он буквально утонул в этой завораживающей лазури, дивясь, как мерно стучит сердце, когда она в его руках. — Ты открыла мне свою душу. До самого потайного уголка. И я хочу открыть тебе свою. Эта тайна, что гложет меня уже несколько месяцев, не моя. В нее посвящены только я, пан Матияш и мой дядя-бискуп, узнав обо всем на исповеди моего отца. Надеюсь, ты будешь бережливо хранить ее, моя драга, как хранишь мое сердце в своих руках.
Ксения кивнула робко, и он тогда прижал ее к себе крепче, приблизив губы к самому ее уху, будто опасаясь, что кто-то еще может ненароком услышать то, что он собирался ей открыть ныне.
— Помнишь, ты как-то спросила меня, отчего мы не можем остаться в Белобродах? Отчего не отдать ординатство брату, коли по старшинству так положено, коли так принято с негласных времен?