Пан Стефан сперва заподозрил, что раз так зашло далеко у любовников, то и отцовство его детей быть может вовсе и не его. Станислав был точно Заславским — шляхтич еще не прибыл в земли ординации, когда тот на свет появился. Да и девки, его дочери, не особо интересовали его. Их можно было отдать в монастырь, замаливать грехи матери. А вот трехлетний Юзеф, что возился у его ног… Чей тот был сын? И всякий раз пан Стефан вглядывался в черты ребенка, выискивая хотя бы одну, что подскажет ему ответ на его вопрос. Паненка, прибывшая вместе с пани Каролой и бывшая при ней до самой последней минуты, на Библии поклялась, что Юзеф — сын пана ордината, но пан Стефан видел, как дрожит рука, лежащая на святой книге, как трясутся пальцы. И он оставил все, как есть. У него был Станислав, его наследник, а Юзеф… Нет, так и не смог впоследствии принять Юзефа пан Стефан, как ни старался. Всякий раз, когда он глядел на него, голова прямо раскалывалась от подозрений и мыслей дурных. И от воспоминания о пани Кароле… такой красивой и такой лживой.
Вскоре пан Стефан выехал на сватовство одного из пахоликов своей хоругви («Ежи», встрепенулась Ксения, и Владислав кивнул ей), да сам пропал при виде черных очей шляхтянки, ее улыбки да длинных смоляных волос. Обвенчался с ней, родился еще один сын, Владислав. Он-то и стал утешением, когда пришла весть о гибели в Молдавии старшего сына, Станислава. Но и сомнения стали расти с того дня, как опара для хлебов, стали терзать душу.
— Когда я на земли Северского пошел во второй раз, когда за тобой пошел, — прошептал Владислав. — Отец уже знал правду. Та самая паненка, прибыла в Замок, попросила встречи с отцом. Она умирала, ее тело терзали боли, и она каждый день молила Господа о смерти, но тот был глух к ее мольбам. И паненка ведала, за что ей такая кара. «Я солгала», поведала она тогда отцу. «Юзеф — не твой сын ординат. Пани Карола знала то точно!». Отец в тот же день написал и волю свою, и письмо ко мне с наказом любой ценой удержать ординацию в своих руках. Он знал, что сомнения будут в моей душе в верности передачи той не по старшинству, оттого и тайну эту открыл. Наказал в костеле обет дать, что никогда не отдам Юзефу владения Заславских, что передам их только сыновьям своим.
Владислав рассказал Ксении, что в торбе атамана казачьего, что свои сотни на земли Заславских вел, письма нашел, написанные рукой Юзефа, сулящие немыслимые выгоды и золото, если казаки изрядно потреплют ордината и шляхтичей, что в службе эти земли держат, ослабляя их. Все, что казаки забирали при своем разбое, Юзеф за ними оставлял, а также обещал часть крайних {2} земель, когда станет во главе ординации. Квиты {4} о том также в торбе атамана лежали.
А еще Юзеф протестацию {3} подал в сословный суд {5}, намереваясь оспорить волю отца, писанную не по майоратному закону, что принят был негласно в королевстве. Так как дело должно рассматриваться избранными шляхтичами, то ныне, насколько был осведомлен Владислав, Юзеф старался склонить шляхту повета на свою сторону, пытаясь найти поддержку в их лице в своих претензиях.
— Уже после Рождества начнется первый в этом году рок {6}, но не думаю, что на нем все решено будет. Уж слишком неоднозначно все… да и Заславских герб. Тяжко придется шляхтичам, — проговорил Владислав. Но Ксения легко прочитала в его глазах то, что он все равно пытался скрыть от нее — тень своей неуверенности, что шляхтичи примут его сторону, что поддержат его, младшего Заславского, в виду того, какие настроения были в повете и в окружении Владислава в последнее время. Уж слишком самовольна все же была шляхта, слишком падка на обещания да легко шла на поводу своего гонора, что противился тому, чтобы встала во главе ординации подле Владислава не шляхтянка и даже не литвинка, женщина не их веры и не их земли. И Юзеф всячески поддерживал в них это неприятие, подогревал их гнев по этому поводу.
— Я все решу! — твердо сказал ей тогда Владислав, сжимая губы. — Я все решу, ведь я не имею права потерять. И я не потеряю! Ни единой пяди этой земли… Удержу, вот увидишь.
И Ксения верила ему. Она видела в его лице решимость идти до конца, и даже пожалела пана Юзефа на миг, полагая, как тяжко ему придется той войне, что он развязал против брата несколько седмиц назад. Прижалась к Владиславу, гладя того по волосам, понимая, что и ему нелегко в этом противостоянии, в которое он вовлечен с недавних пор. Она недоумевала, как пан Стефан не мог предвидеть того, разве не мог он понять, что Юзеф не отдаст просто так то, что должно было принадлежать ему, как он считал по праву. Только вот подумать не могла, вернее, даже боялась, что она сама стала причиной того, как усложнилось положение Владислава ныне. Ведь тот умолчал о еще одном наказе отца — породниться с родом Острожских, чтобы вместе отразить все нападки недовольства Юзефа и устранить возможные трудности или препоны.