Богатый и знатный род королевства, это знал каждый в Речи Посполитой, а особенно в Литве. «Больше земель только у самого короля Жигимонта {1}, как говорят люди», сказала Малгожата, помогая Ксении выбрать драгоценности. Соседи Заславских по южным границам ординации.
Ксения быстро прикинула в уме, что значит визит пана с дочерью к молодому неженатому соседу, и какие выгоды сулит этот брак ныне и Острожскому, и Владиславу в его положении. Она уже знала, что шляхта решает многое, и быть в родстве с первым среди благородных означало заранее обеспечить себе выигрыш и в намечающейся тяжбе с Юзефом, и в войне с казачеством, которая, как полагал Ежи, непременно возобновится вскоре, когда те залижут раны, нанесенные им Владиславом и его войском.
Потому Ксения совсем не удивилась, когда Малгожата, отводя глаза в сторону, прошептала, что многие из шляхты полагают, что этот визит неспроста. Только умолчала о том, какие предположения ставятся насчет дальнейшей судьбы Ксении, что никто и медяка не поставит ныне, когда перед Владиславом стоит такой выбор, и что будет сделан он не в пользу московитки.
За столом Ксения в отличие от предыдущих вечеров больше слушала, чем говорила, и только улыбалась уголками губ в ответ на шутки. Пан Тадеуш, как ни пытался побороть ее дурное настроение, так и не смог. Да и Владислав был явно чем-то озабочен, хмурил лоб, сидел на своем привычном месте во главе стола, напряженно выпрямив спину и расправив плечи.
Шляхта переглядывалась, обмениваясь друг с другом невысказанными предположениями глазами да мимикой лица, полагая, что власть московитки над ординатом пошатнулась. А когда Владислав вывел на генсий панну Ефрожину, то по залу прокатились уже шепотки и улыбки, полные довольства — им было приятно, что между красой русской и величием шляхтянки пан ординат все же выбрал последнюю.
Перед явно огорченной, хотя и пытающейся скрыть это Ксенией, склонился в поклоне пан Тадеуш, приглашая на танец, и когда та коротко кивнула, едва переборов желание развернуться и уйти прочь из залы из-под этих ехидных и полных превосходства взглядов, завладел ее рукой.
— У пана Владислава нет выбора, пусть панна поймет его. Auribus teneo lupum {2}. Именно то! — а потом заметив непонимающий взгляд Ксении, пояснил. — Ныне он будто по бревну ходит над глубокой канавой и весьма рискует упасть вниз. Канава неглубока, он сможет найти в себе силы выбраться, полагаю. Я огорчил панну? Не желал того вовсе, готов клясться в том. Пусть панна простит мне мою аллегору {3} и не пускает в душу тревогу. Пан Владислав сумеет выбраться, даже если упадет.
Как же ляхи любят говорить заковыристо, думала Ксения позднее, когда лежала в тишине своей спаленки, слушая тихий треск поленьев в камине. Она соединяла кусочки того, что уже знала от слуг, от пана Тадеуша, от Ежи в единую картину, и та ей вовсе не нравилась. Нет, у Ксении не было ни малейших сомнений в том, что Владислав может измениться к ней в чувствах. Но она ясно понимала, что их брак желанен только им двоим.
Она вдруг подумала о том, как поступила бы ее собственная родня, если б, к примеру, Михась привел женой на их двор католичку из земель ляшских. Пришлось признать со вздохо, что почти уверена в том, что никто из родичей не поддержал бы брата в желании сделать женой девицу чужого народа. Народа, что ныне проливает кровь русскую, что всегда вел войны с Московией. И случись бы то еще до того дня, как Ксения встретила Владислава там, на дороге, она бы первая среди остальных возненавидела бы невестку, как бы ни страшен был ей этот грех.
И кроме того, Ксения прикусила губу, кроме того ляшской девице пришлось бы переменить свою веру на греческую. Иного и быть не могло! Иначе, она бы даже порога терема отцовского не переступила бы, как никогда не пускали в дома стольного града заморских купцов.
Следующим утром рано выехали на соколиную охоту, несмотря на ударивший мороз, что больно кусал за щеки и так и норовил пробраться под теплые одежды. Ксения не смогла и тогда сдержать своего недовольства, и оно ясно читалось во время охоты у нее на личике.
Владислав заходил к ней перед выездом, но только молча наблюдал за тем, как ей помогают облачиться в теплое платье из тонкой шерсти, выкрашенной в васильковый цвет. Он молчал, но в этом молчании Ксении вдруг почудилось отчуждение и какой-то холод. А когда он без всяких лишних слов поцеловал ее ладони, пряча глаза от ее взгляда, в душу снова вкралась тоска, сдавило грудь ледяная рука сомнения, которое она так тщательно гнала от себя прочь этой ночью.