А сам Владислав даже не думал о предстоящем съезде шляхты в Замок для выбора подкомория, до которого оставалось пара дней. Он гнал коня, рассекая белоснежную снежную гладь, с наслаждением вдыхая морозный воздух. Ему казалось, что ныне, когда одна из его трудностей позади, когда пан Острожский принял его отказ от брака так покойно, без гнева или злобы, все остальное непременно наладится. О том, что предстояла крупная выплата по договору, он предпочитал не думать. Можно будет отдавать этот долг частями, небольшими, но частыми, которые не так сильно ударят по казне магнатства.
И Пытась… Сердце все же сжалось при мысли о том, что придется отдать это местечко с доброй выработкой поташа {6}. Пан Стефан точно сейчас грозно хмурит брови, недовольный тем, что происходит в землях, некогда принадлежавших ему. Владислав должен бы был любой ценой сохранить ординацию в тех границах, что отошли по тастаменту ему, да вот лишился Пытася.
А потом сердце снова забилось спокойнее, пальцы, сжимающие поводья, слегка ослабли. Ведь на смену мыслям о потере местечка пришло воспоминание о том, как сверкали глаза Ксении из-под трав венка тогда, на дворе Крышеницких, когда он кружил ее, сжимая в своих руках. Он никогда не выпустит ее из своих рук, такова была его клятва там, в землях Московии, которые он выжег своей рукой. Никогда, пусть даже ему придется отдать за то свою душу. Только бы она была рядом, только бы последнее, что он видел в своей жизни, были ее глаза.
Владислав знал, что Ксения уязвлена его вниманием к панне Острожской. Ему о том сказал Тадеуш, уехавший из Замка нынче утром, сразу перед отъездом Острожских.
— Она огорчена, думает, что ты оставил ее ради панны, — тихо проговорил Тадеуш, поглаживая шею, уже оседланного, готового к выезду коня. — Она опять загнанным зверьком стала. И ее тоска… думаю, от того, что вскорости у схизмы Рождество Христово придет. Первое Рождество в чужой земле. Ей бы в храм, пан Владислав, пусть ее душа покой почует и благость от патеров.
На миг Владислав ощутил короткую вспышку злости от того, что Добженский так тонко прочувствовал Ксению, что именно тому первому пришла в голову идея отвезти Ксению в храм греческой веры, а не ему. Но потом эта злость быстро утихла, и Владислав кивнул, признавая правоту Тадеуша. Какая разница кто первый додумался до того? Ведь именно он отвезет Ксению в небольшой деревянный храм, что схизма осмелилась поставить на его землях, пытаясь скрыть его в лесу. Наивные, Владислав знал о многом, что творилось в его землях…
Но та радость, на которую Владислав полагал увидеть в глазах Ксении, когда поднялся в одну из светлых комнат, где паненки сидели за рукоделием, когда сообщил, улыбаясь своей кохане, о намерении своем отвезти ее в храм ее веры на светлый праздник, он так и не увидел. Наоборот, Ксения вдруг подскочила на месте, как ужаленная, бросила наземь работу, за которой сидела, не замечая, как раскатились по комнате клубки шелковых нитей. В ее глазах не было радости или предвкушения, только ужас, ничем неприкрытый ужас, от которого даже у Владислава пошли мурашки по спине.
— Святый Боже! — простонала она, закачавшись, и он метнулся к ней, чтобы удержать ее, не дать упасть, решив, что она духа вот-вот лишится. Но она вдруг сама отшатнулась от него, словно от прокаженного, выставила вперед ладонь в предостерегающем жесте.
— Не трогай меня! — проговорила Ксения, озираясь по сторонам. Она встретилась глазами с Марией, так же застывшей на месте, как и ее панна. Да только в глазах той был не ужас и отчаянье, как у Ксении, а вина, которую та невольно ощутила в своей душе, видя страдание панны. — Почему ты промолчала? Ты видела, что я перестала пост держать, видела, что пан… в мою спальню…Ты знала! Я вижу то!
Паненки растерянно переглядывались, с трудом понимая русскую речь, ощущая, как сгущаются тучи в комнате, где еще недавно они смеялись шуткам Малгожаты. Мария поднялась на месте, аккуратно придерживая живот ладонью.
— Ты сама сказала мне, что хочешь в веру перейти латинянскую, вот я и решила, что… — и тут же осеклась, попросила мысленно у Господа прощения за то, что вырвались по привычке слова, неугодные той церкви, в догмы которой она ныне верила. Владислав быстро взглянул на Ксению, снова протянул в ее сторону руку, намереваясь притянуть ее к себе, но та ускользнула из-под его руки, ощущая в себе смесь разрывающих ее чувств.
Ужас за то, что нарушила святые заповеди в пост, выстилая своими проступками себе дорогу в ад. Она и так была грешна, живя в грехе с Владиславом, успокаивая свою совесть законностью языческого обряда, противоречащего всему тому, чему ее учили с детства, а тут еще и такое пренебрежение традициями церкви.