Отчаянье и гнев на себя за свою такую нелепую ошибку, за досадную оплошность. Стыд за то, что творилось в спаленке ночами, что ее тело даже ныне само тянулось к руке Владислава, несмотря на запреты разума.
И гнев. Обжигающий душу гнев на себя, на Марию, на Ежи. И на Владислава. Ведь она тогда сказала ему о празднике, а он промолчал, не поправил ее в ошибке. Его мать была одной веры с Ксенией, он не мог знать о том, что Рождество греческое отстает от латинянского. И если б не этот запрет ходить к Марыле, она бы знала, знала!
Ксения застонала, сжимая руки, оттолкнула Владислава, пытающегося остановить ее, когда она вдруг сорвалась с места, бросилась к себе в покои к святым образам, чтобы хотя бы сделать попытку вымолить прощение за свои невольные грехи. Бесы, бесы ее попутали, затуманили разум, отвели от святости постных дней, что предшествуют празднику Рождества.
Нет, она недостойна глядеть в эти святые лики. Ее душа была такой нечистой, такой темной, что у Ксении даже голова шла кругом от ужаса, при мысли о том, сколько запретов она нарушила в последнее время. Она молилась и молилась, но былого покоя в душе так и не ощущала. Только ужас от совершенной ошибки. Ужас, давящий с силой на виски…
Ее не стали тревожить, позволили почти всю ночь простоять на коленях, то срываясь в плач и стоны, то молча кладущей поклоны, застывая порой уткнувшись лбом в каменный пол. Владислав видел ее муку, ее страх, слышал ее сбивчивый шепот. Впервые в нем шевельнулось некое чувство раскаяния за то, что он привез ее сюда, поддавшись своему желанию. Впервые в нем мелькнула мысль, что те различия, что есть в них, слишком серьезны. Брак его родителей не сумел удержаться на столь шатком фундаменте, а Ксения была с ним различна не только в вере.
— Ты видишь, Владусь, — шептал ему дядя, когда, проведав о том, что случилось, нашел того в небольшой комнатке покоев Ксении. — Она иная, и такой, какой ты желаешь видеть ее, никогда не станет. Она переменила платье, но не душу. Vulpes pilum mutat, non mores {7}. Ты должен понять это ныне, пока еще vinculum matrimonii {8} не стали твоими оковами до конца дней твоих или панны. Пойми же то! Шляхта, что в Замке ныне, уже вовсю…
— Уймись, прошу тебя, — шептал ему в ответ Владислав, душа которого замирала всякий раз, когда до него долетал тихий плач из соседней спаленки. — Прошу ни слова более…
Под утро, когда за оконцем заалел край земли, окрашивая не только небосвод, но и снежный покров в красивые оттенки от розового до голубого цветов, Владислав решительно двинулся в спаленку к Ксении, сжал ее плечо, заставляя прервать молитву.
— Кони запряжены, — тихо произнес он. — Ежи отвезет тебя в твой храм. Надеюсь, под его сводами тебе станет покойнее.
Глаза Ксении стали такими огромными от удивления при этой вести, что в любой другой момент он бы рассмеялся, настолько забавной она выглядела ныне. Но сейчас только губы сжал плотнее, отмечая полоски слез на ее щеках, ее все еще перепуганный перед Божьим гневом взгляд. «Ей бы в храм, пан Владислав, пусть ее душа покой почует и благость от патеров», сказал тогда Тадеуш, так тонко прочувствовавший ее кохану. И Владислав готов был пойти на этот шаг. Пусть даже станет явью для всех его осведомленность о нарушении законов королевства и наставлений отца в землях Заславских. Да что там говорить — он был готов вырвать из своей груди сердце и положить к ее ногам, если это вернет ту, прежнюю Ксению, смех которой звонким колокольцем разлетался под крышей Замка.
На удивление Владислава дядя Сикстус одобрил его затею, а не гневно прервал его, когда тот только заговорил о подобной поездке. Он же предложил Ежи в провожатые Ксении.
— Пан позаботится о панне Ксении, не даст ее в обиду, коли схизма встретит ее недобро у дверей храма, — и, заметив недоуменный взгляд Владислава, пояснил. — Неужто ты забыл, как кляли твою мать всякий раз, как та ехала в греческий костел до того, как она получила благословение патриарха? Как изгалялась схизма, клеймя ее в блуде? Панна Ксения в том же положении…
И Владислав счел решение послать во главе гайдуков Ежи весьма разумным, принимая во внимание доводы дяди, попросил своего старого товарища поехать вместе с панной в лесную чащу, где схизма установила свой храм. Он еще долго смотрел со стены на дорогу, по которой удалялся от Замка небольшой отряд, сопровождая сани, что уносили Ксению, закутанную в меха.