Владислав до сих пор ощущал холод ее рук и губ, когда он прощался с ней. Она только кивнула в ответ, обессиленная от слез и душевных мук, и он почувствовал, как замерло его сердце. Под ее небесно-голубыми глазами залегли темные тени, лицо было белым, словно мех горностая, что обрамлял ныне его. Она до боли была схожа ныне с той утопленницей, что когда приходила к Владиславу во сне, и это осознание наполнило его душу каким-то странным предчувствием. Оттого-то шляхтич так долго не мог уйти с этого места на открытой площадке крепостной стены, несмотря на все дурные воспоминания, связанные с ним.
— Что с тобой, Владусь? Не томи свою душу ныне. Пан Смирец — homo omnium horarum {9}, он верен своему долгу и слову, я уверен в том, — проговорил дядя, стоявший за его спиной, а потом положил ладонь на его плечо, несильно сжал его в знак поддержки. — Пойдем, ты должен ныне быть с шляхтой. Следующего дня им выбирать подкомория, и нужно проведать их настрой, нужно узнать, не пустили ли ростки семена, что заложил в их души Юзеф, пуская им в уши худые толки.
— Скажи, дядя, ксендз схизмы, священник греческий может принудить ее уйти из мира дабы искупить грехи ее? Ведь грехи ее велики перед схизмой… мой грех велик… — не сумев толком распознать, что вдруг мелькнуло при этих словах в голосе Владислава, бискуп нахмурился. Он даже не подумал, что возможно, священник греческой церкви направит панну на уход в обитель святую, на отречение от мирского зла, что толкает ее душу в пучину греха. Отчего он сам не говорил о том с московиткой? Быть может, и греха на душу брать тогда бы не пришлось, планируя то, о чем даже думать бискупу не хотелось ныне.
А потом Владислав тряхнул головой, словно отгоняя тягостные для него мысли, и произнес слова, от которых у епископа сжалось сердце. Нет, не от их содержания, каким бы пугающим оно ни было, а от холода и безразличия тона, которым Владислав проговорил их.
— Надеюсь, у попа хватит разума не советовать того Ксении, ибо если она последует тому совету и удалится за стены монастырские, мне не станет труда убрать те стены меж нами.
Сказал, и сам же усомнился в истинности своих намерений. Довольно ли будет в нем силы пойти наперекор желаниям Ксении? Довольно ли духа увезти ее силой из святого для нее места?
— Не думаю, что греческий поп пойдет на то, — медленно произнес епископ, кутаясь в плащ, скрывая голову по уши в мехе ворота, чтобы укрыть их пронизывающего холодного ветра. — Он ведает, кто она. А потому должен знать, к каким последствиям может привести подобное решение. Ты должен заняться своими делами и отринуть на время мысли о том. Иного и быть не может — она непременно вернется, Владусь.
Хотя его мысли и противоречили той уверенности, с которой он ныне уводил Владислава с крепостной стены. Ведь бискуп уже полагал, что московитке не суждено пересечь ворота брамы, не зря же с ней отправился Ежи, хмурый и молчаливый. Епископ не знал, как это случится — перевернутся ли сани на крутом повороте или произойдет другая трагическая случайность. Но он уже планировал нынче же вечером перед распятием произнести покаянные молитвы, искренне сожалея, что пришлось прибегнуть к подобным мерам. Placeat Deo! {10}
И произнося патеры, стоя на коленях перед высоким распятием, что он возил с собой в поездках, епископ не знал, что в это же самое время, тихо роняя слезы, на коленях стоит и Ксения под темным куполом православной церкви. Храм не был похож на те, в которые она ходила в Московии. Не было аккуратных и воздушных «луковичек» куполов, не было позолоты и ярких красок при росписи стен и потолка. Но зато здесь были образа, к которым она так привыкла, тихо потрескивали тонкие свечи, горящие в светильниках перед святыми ликами.
Она ужасалась увидеть укор и осуждение во взгляде священника, который аккуратно отворил ворота грубо сколоченного тына, окружающего затерявшуюся в глухомани леса небольшую церквушку. Но его глаза были полны только любопытства и внимания, в них совсем не было страха перед суровыми гайдуками, что кричали на него в голос, требуя пропустить сани панны внутрь.
Иерей отказался это сделать, упирая, что на двор церкви нельзя животным, и тогда один из гайдуков размахнулся и хлестнул его плетью, вырвав тем самым Ксению из того полусна, в котором она пребывала со вчерашнего дня. Под удивленными взглядами гайдуков она выскользнула из саней и на коленях поползла к священнику, замершему в воротах, крестясь и кладя покаянные поклоны. Иерей широкими шагами пошел к ней навстречу, остановил ее.
— Грешна я, отче, — прошептала Ксения, когда он положил руки на ее плечи, останавливая ее поклон. Под понимающим и ласковым взглядом из голубых глаз снова потекли слезы.