Казалось, волнение затронуло всех и каждого в Замке. Даже паненки сидели тихо в покоях Ксении, молча вышивали свои работы. И Малгожата, смешливая Малгожата, не улыбнулась, заметив, как в покои входит Ксения, была немногословна, то и дело поджимала губы и прислушивалась к звукам в Замке.
Это состояние вдруг передалось и Ксении. Переменив платье, она долго не могла занять себя делом — ходила из угла в угол, то садилась за работу, то бросала ее. Ей вдруг до боли захотелось увидеть Владислава, укрыться в его объятиях, почувствовать биение его сердца под своим ухом, прижав голову к его груди. Она узнала, что Мария не выходила из своей комнаты этим днем, и решилась ее проведать, наказав тотчас разыскать ее, когда пан выйдет из залы, когда наконец шляхта примет решение.
Мария лежала в постели, бледная, перепуганная теми болями, что нежданно прихватили низ живота этим утром, но видеть Ксению была рада и отмахнулась от ее извинений за обиду, что та нанесла ей давеча. Они долго говорили, незаметно для самих себя, вернувшись в воспоминаниях в прошлое, когда проводили этот день вместе с родичами своими, празднуя святой праздник.
— Ты скучаешь по своему роду? По отчей земле? — спросила Марию Ксения.
— Не часто. Ныне у меня другая жизнь. Что толку воскрешать былое? — ответила ей та, поглаживая круглый живот. Ей вовсе ни к чему было вспоминать прошлое, в том она не кривила душой. Что было в былом? Только худое — побои тятеньки, тяжелая работа по дому и в поле, а потом и вовсе скит, где ей было суждено таять со временем, хороня свои желания и тоску по иной жизни. Тут же, ныне она счастлива — у нее есть супруг, которого послал ей Господь за все муки, перенесенные той страшной ночью, у нее будет скоро первенец, что так рьяно порой толкался в животе. — Что толку вспоминать о худом, когда перед глазами такая благость?
Проговорила и обернулась к Ксении, желая узнать ее суждение о том. Да только молчала Ксения, погрузившись в сон, уронив голову на скрещенные на поверхности постели руки. Она не спала пару ночей, проведя их за молитвами и в храме на службе, оттого даже сама не заметила, как легко соскользнула в сон. Даже не в сон, а некую дрему, обрывочную, странную. Мелькали перед глазами лица Ежи, бискупа и священника православного храма. Слышались обрывки фраз, отдельные слова.
«…не дано Господом. Только подобное создает подобное..», говорил епископ холодно. «…нет будущего общего у пана Заславского и панны из земель Московии», вторил ему священник. А Ежи отчего-то настаивал яростно: «Коли шляхтич клялся в верности, то верен будет до самого конца. А коли шляхтич полюбил, панна, то на всю жизнь, до гробовой доски. Запомни это, панна, запомни!» А когда ее уже трясли за плечо, пытаясь пробудить от этого беспокойного сна, вдруг снова прошептал в самое ухо отец: «Сердцу своему верна будь…»
— Панна! Панна! — приговаривала Малгожата, сжимая ее плечо. — Панна! Панна просила позвать ее, когда шляхта разъезжаться станет.
Ох, как тяжело же было подниматься на ноги, затекшие от неудобной позы! Как гудела протестующе голова, и резало в глазах при взгляде на яркое пламя свечей! А потом Ксения поняла, что это гул вовсе не в ее голове, что со двора идет, несмотря на толстое стекло окна. Так и есть, убедилась она, выглядывая, шляхта уезжала из Замка. Паны что-то бурно обсуждали, ожидая, пока с подзамча приведут оседланных коней, пока соберутся в дорогу гайдуки, что приехали с некоторыми из них.
Ксения вытерла внезапно вспотевшие ладони о бархат подола платья, решительно направилась прочь из спаленки Марии. Малгожата едва успевала за ней быстрым шагом.
Световой день подошел к концу. Зимние густые сумерки медленно вползали в Замок, наполняя коридоры тенями, заставляя Ксению напряженно вглядываться перед каждым шагом, чтобы не оступиться и не упасть на каменный пол. Тяжелое дыхание спешащей следом Малгожаты придавало этим теням, окружающим Ксению, пугающей мрачности.
Когда Ксения наконец спустилась в залу из башни, где были покои Марии, та была почти пуста. Только холопы оглянулись на нее, занятые тем, что поджигали свечи в подвесных светильниках, прогоняя прочь прокравшуюся вместе с сумерками темноту. Показалось ли ей или они действительно скользнули по ней теми же взглядами, что она встретила, впервые перешагнув порог Замка? Смесь холода, неприязни и… да, именно осуждения.