— Гибели? Владиславу угрожает гибель? — встрепенулась Ксения.
— Ты много не ведаешь, панна. Ты будто в своем мирке живешь том, московитском. Но тут же… тут не все так просто. Люди привыкли к тебе, но не могут свыкнуться с твоей верой, не могут выкинуть из головы те толки, что ходили по землям со двора во двор. Владусь оглупел от любви к тебе и совершает один промах за другим, потворствуя замыслам пана Юзефа. Ты мечешься между верой своей и паном, а он так же рвется на куски между тобой и землями своими, почетом, родовой честью. Нельзя сохранить что-то одно, не потеряв другого. Только вы того не понимаете, будто кутята слепые.
Ксения не желала слушать снова нравоучения по поводу собственной судьбы. Только одно занимало ее ныне — слова Ежи об угрозе жизни Владислава. Потому она и прервала его, попросила изложить поскорее то, о чем начал речь вести.
— Изволь, панна, скажу тебе. Нынче Владислав ясно понял, что шляхта может и не оказать той поддержки, которую он ждет от них в тяжбе с братом. Да, они уважают его самого, его силу, но принять ту, что им так навязывают ныне в ущерб интересам ординации, не могут, не желают. Оттого и показывают свой гонор. Панна Острожская должна была принести и земли, и казну, и мощь Острожских в случае нужды, а таковая непременно настанет, едва казачье быдло снова на границы придет. Заславские били казаков и сильно били, гнали их далеко от границ, но только в союзе со своим соседом. Шляхта не понимает, отчего пан Владислав так открыто пренебрег своими обязанностями. Ведь это его обязанность поддерживать мир на границах, чтобы его шляхта жила в мире и покое. А коли Владислав еще и против церкви пойдет за тебя, то тут уж…
— Против церкви? Владислав решил закон переменить на греческий? — замирая сердце, спросила Ксения. Неужто воистину, желая соединить с ней руки в храме, Владислав готов пойти на то. Но нет, Ежи уже качал головой, опровергая ее слова.
— Панну в ведовстве обвинили. Не ведаю, как в Московии, но в наших землях хоть и редко, но жгут ведьм огнем. По навету тайному приедет в Замок рано или поздно святая инквизиция. А она такие средства пользует при следствии, что не только сам, и но близких своих ведьмаком наречешь. Владислав не отдаст тебя в их руки, это даже гадать не надобно. Пойдет против церкви святой, разрывая с ними отношения, лишая себя открыто поддержки дяди. Что тогда будет, панна может подумать или ей все же сказать надо? Панна помнит охоту давешнюю? Помнит лебедя? Видно то знаком панне было, не иначе.
Ксения закусила губу, моментально воскрешая в памяти тот эпизод на охоте, когда соколы кречеты шляхты спикировали с высоты не в лес на зайцев, а на большую белую птицу, что отчего-то осталась на замерзшем озере. Причина, по которой лебедь не улетел, вскорости стала видна, когда завязался ожесточенный бой между хищниками и красивой гордой птицей. Лебедь не улетал, прикрывая своим телом узкую расщелину в толстом стволе ивы, росшей прямо у воды. Там, пряталась лебедка, видно осенью получившая увечье, оттого не имевшая никакой возможности улететь со стаей в более теплые места. Это открылось, только когда изрядно окровавленный лебедь пропустил атаку сокола, и тот сумел-таки достать ту, что так отчаянно закрывала собой птица.
Они погибли оба — пара дивных белоснежных птиц. Шляхтичи не отозвали хищников, несмотря на крики и просьбы паненок, на глазах которых разворачивалась эта драма, вызвав тем самым бурю слез и упреков в свой адрес. Ксения в тот день долго не могла прийти в себя, ощущая в душе некую тоску, отголосок неясного предчувствия. И вот ныне она поняла, почему так неспокойна была тогда ее душа.
Лебедь не бросил свою подругу, предпочтя до последнего вздоха драться с хищниками. Так и Владислав никогда не оставит ее, даже под угрозой собственной гибели.
— Он никогда не позволит мне уйти, — со слезами в голосе произнесла Ксения, вспоминая лицо Владислава, когда он уезжал ныне со двора. Его боль. Его горечь. Его растерянность. — Я на все готова, лишь бы он был счастлив. На все, клянусь тебе в том! Но только как? Ведь он отыщет меня везде, где бы я ни скрылась. Ты ведаешь то.
— Ведаю, — кивнул Ежи, а потом добавил то, что заставило Ксению вмиг похолодеть от ужаса. Только ныне она поняла, что за пеленой снега они не видны ни из окон замка, ни со сторожевого поста на браме. А место, на котором они стояли, было местом гибели панны Элены, что разбилась насмерть, упав с высоты крепостной стены. — Панна должна уйти туда, откуда нет возврата, где пану никогда не отыскать ее. Панна должна умереть!