— И я рад видеть тебя, Збыня, — кивнул ей Ежи, а потом заглянул в темный проем двери за ее спиной, словно ожидал увидеть среди встречающих еще кого-то. — Здрава ли Марыся твоя?
— Здрава, пан, здрава. Уже совсем девица стала моя Марыся, зарумянилась краса, — затараторила женщина, но примолкла тут же, как Ежи поднял руку.
— Где пани Катаржина? Что не вышла встречать отца? — Збыня поежилась при виде того, как грозно сдвинул пан Ежи брови, как положил ладонь на рукоять плети, что виднелась из-за широкого пояса. Она оглянулась сначала в сени, потом взглянула куда-то назад, за пана, в распахнутые ворота, через которые тот въехал во двор.
— Пани Кася с паном Лешко уехала, — тихо проговорила она. — Думала, как обычно, поедут на луг за двором, да нет их там ныне. Видать, проехаться снова до полей решили. А может, и до Браславского леса надумали. Прошлого дня туда ездили, как пани Кася после сказала. Скоро, говорит, Збыня, буду сама в церкву ездить. Вот ведь что удумала-то, пан! Хоть и вдовая, но все же баба же! Разве ж добро то? Разве ж добро?
Збыня все говорила и говорила, а Ежи уже не слышал ее. Прислонился спиной к балясине крыльца, оглядел двор, отметив, что колымага лежит без колес. Неужто презрела всякий стыд и выехала со двора в седле Лешко? Он заложил большие пальцы за пояс, ощущая, как стало покалывать в груди, как всякий раз от волнения или злости. В этот миг он испытывал оба эти чувства, и как ни пытался погасить в себе ярость, та все больше пожирала его изнутри.
Спустя некоторое время у ворот послышался стук копыт по настилу из бревен, и во двор въехали два всадника, при виде которых Ежи едва сумел удержать вскрик удивления. На гнедом валахе ехал широкоплечий шляхтич в темном жупане. Мохнатая шкура волка была накинута на его плечи, глубоко посаженные темно-карие глаза сверкали из-под околыша шапки. Будь Ежи проклят, но эти очи под густыми темными бровями действительно были иными ныне, не такими колючими и холодными, как обычно.
И как он подозревал, виной тому была она, всадница на низкой мохноногой лошадке. Она тоже была в темных одеждах, из-под лисьего околыша шапки на тонкие плечи спускалась черная ткань рантуха. В глазах даже ни тени испуга или смущения, что Ежи застал ее за неподобающим для вдовы поведением. Они смело смотрели на шляхтича из-под тканой золотой нитью и расшитой маленькими бусинами полоски чепца, закрывающей лоб до тонких изогнутых луком бровей.
Пани приняла помощь холопа и спешилась, не оборачиваясь на своего спутника, пошла, постукивая легко по юбке свернутой плетью, к Ежи, по-прежнему стоявшему у крыльца и взирающего на прибывших в полном молчании. Она остановилась прямо напротив него, сурово глядящего в ее лицо, но взгляда не потупила, как сделала бы это еще год назад, встретив такой прямой мужской взор.
— Рад видеть тебя во здравии, дочь моя, — медленно произнес Ежи и протянул в сторону дочери руку ладонью вниз. — Во здравии и тела, и души, Катаржина.
Из-под чепца яростно сверкнули глаза пани, едва та различила скрытый намек в его словах, но она промолчала, только руку отца поднесла к губам, приветствуя его, а потом также молча получила от него поцелуй в лоб, прямо между бровей, под расшитое очелье чепца.
— Пан Юрась, — называя того на манер восточных земель, обратился к Ежи вдруг шляхтич, что до того только наблюдал за встречей отца и дочери, то сворачивая, то разворачивая плеть, которую держал в руках. — Дозволь мне переговорить с тобой. Хочу оправдать…
— Позже, пан Лешко! — отрезал Ежи, недовольный взглядом шляхтича. Взглядом волка, защищающего свое. — После переговорим обо всем. Нынче я с дочерью говорить хочу. Давно не виделись, сам понимаешь.
С этими словами Ежи взял под руку дочь и увлек ее в дом, мимо Збыни, глядящей на них несколько настороженно, провел через сени, а после и через гридницу — светлую комнату с большими окнами и деревянными стенами, на которых висели пара шпалер и разное оружие — гордость хозяина дома. Повел ее в спальню, куда вела одна из дверей из гридницы, плотно затворив за собой, чтобы ни одна живая душа не услышала ни слова из того, что ему так хотелось сказать ныне этой вдруг ставшей незнакомой ему женщине.
Но он не успел ничего произнести. Едва Ежи повернулся от двери, как звонкая пощечина обожгла его щеку. Он потер загоревшуюся огнем от удара кожу, явно растерявшись от такого поворота, но успел перехватить ладонь, занесенную для второй пощечины.
— Ударишь еще раз — горько пожалеешь, — грозно сказал он, глядя прямо в глаза женщине, так и обжигающие его ныне злостью и ненавистью. — Тот удар — за службу, следующий же нет, панна.