Вечером, едва на двор стали опускаться сумерки, Ежи приказал седлать себе коня и уехал прочь, в постепенно сгущающуюся темноту. Ксения проследила за ним взглядом из окна своей спаленки, что выходило на двор. Знать, все верно, как она подумала. К вдове Ежи едет, не иначе. И если вернется глубокой ночью или на самом рассвете, то подтвердятся ее догадки, при мысли о которых начинали гореть щеки.
В ту ночь ей не спалось. Ксения долго стояла на коленях у небольшого образка на полке в восточном углу ее спаленки, что закрепил один из холопов, тихо молилась, едва шевеля губами. Но молитва не лилась неспешным ручьем, как бывало то обычно. Ксения то и дело запиналась, сбивалась, мысленно уходя совсем в иное. Она закрывала глаза и представляла себе, что стоит на коленях в спальне Замка, а за ее спиной, на кровати, вольготно устроился Владислав, который ждет окончания ее молитвы. Она закончит шептать святые слова, сотворит трижды святой крест и положит поклоны, а потом поднимется с колен и скользнет в постель, в кольцо крепких рук, прижмется щекой в груди, в том самом месте, где распахнута рубаха, будет слушать мерный стук сердца, пока не провалится в сон.
Но эта скромная спаленка совсем не походила на богато убранную спальню в Замке, а узкая постель была пуста и холодна. Никто не ждал ее, никто не протягивал к ней руки, чтобы прижать к своей груди. Долгая ночь в одиночестве ждала ее. И даже во сне Владислав не приходил к ней, чтобы хотя бы на миг развеять ее тоску. И это не могло не тревожить Ксению. Ведь больше всего на свете она боялась забыть его, черты его лица, нежность его рук и губ.
А еще Ксения долго ворочалась в постели, думала о том, что, быть может, именно в этот день подписали договор между родами, который вскоре должен окончательно скрепиться узами брака. Приведет тогда под своды того большого костела в Заславе Владислав панну Острожскую, наденет на палец ей перстень в знак того, что отныне пойдут они по этому свету рука об руку.
Как поступить ей ныне? Должна ли она объявиться в жизни Владислава, помешав браку, столь желанному всему, кроме них двоих? Ведь этот союз навсегда лишит ее ребенка отца, сделает его безбатешенным. Пусть не в чужих глазах, пусть для всех это будет дитя, подаренное свыше после смерти отца. Но она будет знать. Будет смотреть на этого ребенка и понимать, что сама лишила его отца, родила его байстрюком, навеки лишив того, что должно принадлежать ему по праву. Признаться, когда Ксения думала о будущей жизни с Владиславом невенчанной, она и думать забыла о детях, что могут быть рождены от такого греховного союза. Недопустимо!
Но вернуться ныне и рискнуть тем, что так долго вымаливала у Господа…? Готова ли она к тому? И готова ли подставить под острие сабли голову Владислава, ведь на этот раз разрыв с Острожскими не пройдет бесследно? Тяжел ее выбор. Непростая доля выпала на пути…
Ежи вернулся только, когда заалело на краю земли, Ксения не спала и слышала, как стучат копытами по деревянному настилу перед крыльцом копыта лошади. Все верно, подумалось с какой-то грустью ей, в соседней вотчине был, навещал пани Эльжбету. Недаром ей привиделась некая связь между ними, когда она наблюдала за ними через слюду окна.
Но Ксения, как и Лешко Роговский, и хлопы, что, судя по всему, были прекрасно осведомлены о том, что происходит между паном и пани вдовой, никогда даже взглядом не показала, что знает об их отношениях. Она по праву считала, что не ее это дело размышлять о чужих грехах или осуждать их, коли сама жила с Владиславом столько времени только по языческому обряду.
А сами Ежи и пани Эльжбета, казалось, даже не думали скрывать, по крайней мере на собственных дворах, что между ними есть связь. Они часто выезжали вместе, особенно в пору скорого наступления для святого Егория, проверяли распаханные поля или вместе ездили к лесничему, что смотрел за небольшим леском, который был у них в собственности. Эльжбета часто оставалась в каменице, ожидая, когда Ежи закончит дела на дворе, разберется с холопами, суд над которыми ныне перешел к нему, как хозяину земли. И довольно скоро Ксения почувствовала, как незаметно вдова Лолькевич стала близка к ней, как когда-то была Мария, что осталась в той, другой жизни.
Все началось с коротких вежливых разговоров о здравии, о погоде и о севе, что вскоре предстоял. Потом пани Эльжбета стала аккуратно заводить разговоры на другие темы, выполняя обещание, данное своему возлюбленному.
— Надеюсь, пани Кася не держит на меня зла за то, что лишила ее радости прогулок верхом, — говорила пани Эльжбета, уже без особого труда называя Ксению тем именем, которым нарек ее Ежи. — Тяжелым не стоит в седле ездить. Можно и дитя скинуть…