— Я понимаю то, — ответила Ксения, сжимая поводья. Эльжбета, видя ее страх не влезть в платья, что носила Ксения до тягости своей, посоветовала ей побольше выезжать верхом, утверждая, что именно поездки верхом помогли ей сохранить до зрелого возраста фигуру. Вот Ксения и выезжала, когда выдавалась свободное время от хлопот за младенчиком. Слава Господу, он был спокоен, прилично ел и долго спал, не просыпаясь, словно набираясь сил для того времени, когда встанет на свои пухленькие ножки.
— Я вернусь, как смогу, — заверил Ежи Ксению. — Скажу, что стар становлюсь, что мне не до того, чтобы подле него вечно быть. Что хочу сидеть у горящего очага да пиво пить, закусывая справной колбаской. Я вернусь!
Но было еще, о чем он желал переговорить ныне с ней, оттого и выехал со двора рано поутру, наслаждаясь морозным воздухом, что так бодрил, ласково трепал обнаженную кожу щек, заставляя опускать лицо пониже в меховой ворот. Об не стоило говорить в доме да и на дворе тоже, только тут на этом зимнем просторе, когда окрест ни видно ни единой живой души, не считая собак, что крутились в ногах лошадей.
— Недаром тебя он чаровницей кликал. Чаровница ты и есть! — вдруг сказал Ежи, и Ксения повернулась к нему, взглянула сквозь прищур глаз, гадая, о чем пойдет речь далее. — Околдовала своими очами шляхтича, запутала душу. Я о Лешко речь веду, Кася, о Лешко Роговском. Он ведь самотный волк {4}, Кася. Как пришел ко мне боле десятка лет назад таким, так и ходит поныне. А тогда он с пепелища в эти земли пришел. Его вотчину дотла пожгли, а жинку и детей малых зарубили, хлопов угнали. Сам он едва жив остался. Зацепилась душа за тело, вот и не ушел он в небеса. Московиты то были, Кася, не тебе в обиду будет сказано то. Люди все земли делят, забывая, что на землях этих душ полно. Вот и я стал на старости призадумываться о грехах своих, что ворохом за мной тянутся… Да не о том я ныне! О Лешко! Просил он, Кася, у меня руки твоей давеча. Говорил, коли соглашусь, он лоб расшибет, а вено тебе доброе даст, что жить ты с ним будешь, горя не зная, что по земле ходить не будешь — на руках пронесет через жизнь.
— И что ты сказал ему на то? — холодея душой, спросила Ксения, пытаясь изо всех сил сохранить хладнокровный вид. Назвавшись дочерью Ежи, она вручила ему свою жизнь. Она не знала, как принято у ляхов, но будь она в Московии при том, Ежи мог распоряжаться ее судьбой, как ему было угодно. Даже замуж отдать.
— Я стар, Кася, — тихо сказал Ежи, отводя глаза на край земли, щурясь от света, что ударил при том в глаза. — Я стар, а потому не могу не думать, что ждет тебя, коли срок мой придет. Сама ведаешь, ныне тебе нет дороги в Заслав. Ныне твоя дорога отлична от дороги Владека, и не пересечься им, не дано того. Лешко силен и смел, голова у него на плечах. Я его тогда оставлю на землях моих, и ты никогда не будешь знать нужды при нем или страха. Думай сама, Кася. Твоя жизнь — тебе и решать. Пойдешь за Лешко, Кася?
— Не хочу, — ответила и сама удивилась, как легко слетело с губ то, что еще год назад даже сказать не смела, не краснея от стыда за свою смелость. А потом проговорила, наслаждаясь каждым словом. — Я не пойду за Лешко. Он знатный и справный шляхтич, достойный муж. Но я не хочу за него замуж. Не хочу.
Ежи кивнул, в глубине души довольный тем, что слышал сейчас, но все же сделал еще одну попытку вразумить ее:
— Но подумай о том, кто защитит тебя, коли меня не станет? Тебя и сына твоего? Я ведь стар, Касенька. Глянем правде в очи: старец я, а не воин.
Она задорно улыбнулась ему, потянулась и коснулась ласково щеки, подмигнула.
— Ну, думаю, пани Эльжбета точно поспорит с тобой в словах этих, — а потом выпрямилась, вмиг посерьезнело лицо. — А что касается Лешко, то слово мое ныне таково: под венец не пойду. Я отныне сама себе пани, верно? Знать, и должна суметь защитить и себя саму, и сына. И сделаю то, вот увидишь! А теперь геть думы худые о старости, пан отец! Хотя, коли не обгонишь меня до двора, то точно пора тебе к очагу да к кружке отвара травяного, а не пива! А ну! Пошла!
И Ксения вдруг стегнула легко свою лошадку, помчалась по разъезженной дороге к дыму пана Смирца, что виднелся вдали, за которым стоял панский двор. Только полетели из-под копыт снежные хлопья, взвился парусом широкий плащ, подбитый мехом лисы.