А Владислав и Ефрожина еще не знали, что на их земли наползает черная тень хвори. Они скакали по лесной дороге вслед за птицами, которых отпустили с рук, поставив ставки на то, чей сокол первым настигнет убегающего от ширококрылого хищника зайца. За ними следом тянулась свита их шляхтичей и паненок, обменивающихся улыбками, радовавшимся, что наконец-то в Заславском замке поселился покой и лад, пришло веселье. Словно в эти последние три дня супруги вернулись в тот первый год, когда только обвенчались в костеле Заслава.
Да и сам Владислав вдруг почувствовал себя во время той скачки таким живым, как никогда ранее. Ветер развевал волосы (рванув с места, пан ординат уронил шапку), валах стремительно несся вперед по утоптанной дороге, в вышине неба, раскинув крылья неслись наперегонки два сокола, то выпуская из вида намеченную цель, то снова находя ее внизу среди деревьев. Тихий смех Ефрожины, ее улыбка, впервые за последние годы осветившая лицо неким светом, который придал ей очарование и мягкость чертам ее лица. И выражение довольства на ее личике с острым подбородком, радость победы, которую она безуспешно пыталась скрыть от его глаз, когда он, принудив ее лошадь свернуть с дороги в лесные заросли, прочь от лишних глаз, целовал губы Ефрожины, царапая кожу своей короткой щетиной. Пусть торжествует, думал тогда Владислав, лишь бы больше не леденела как раньше, лишь бы не становилась той, что была прежде.
Они вернулись в Замок, довольные, улыбающиеся, еще не зная, что спешащая к ним навстречу Магда несет худые вести, еще не ведая, что почти каждый третий, что ехал позади них в сопровождении обречен умереть, а каждый второй получит на память о заразе страшные отметины.
— Паночка, пан Владислав, — тихо сказала тогда Магда, и его сердце замерло на миг, а улыбка исчезла с лица. — У нее горячка, ей худо совсем…
Анна действительно была больна, как убедился Владислав, тут же прошедший в спальню к дочери. Ее кожа горела огнем, она плакала в голос и просила пить, ее мучила рвота. Нянек подле нее было меньше, чем обычно — уже две из пяти лежали в постелях с жаром, а одна, бегавшая тайком на свидание в ту самую злополучную корчму нынче днем, с ужасом укрылась с головой одеялом, скрывая от всех отметину страшной болезни у себя на лице.
— Variola {3}, - отводя глаза в сторону от пристального взгляда ордината, произнес спустя время лекарь. Его слова жутким эхом пронеслись под сводами потолка залы. Или ему это только показалось? А потом добавил, видя, что никто из присутствующих еще не понимает той опасности, что висит над их головами. — Черная воспа.
Паненки и пани ударились в истерику, сорвались в крик. Заголосили даже некоторые шляхтичи, пораженные этой вести. Пани Ефрожина сорвалась с места и убежала прочь, но не к ребенку, как подумал лекарь, а заперлась в своей спальне, где принялась срывать с себя одежду и успокоилась только тогда, когда убедилась, что ее кожа чиста.
— У панночки мало пустул, но кто ведает, сколько их будет далее. Первый день хвори… — лекарь сжал пальцы, а потом потер их друг о друга, пытаясь подавить тот страх, что вдруг вспыхнул в душе. Он всегда боялся смертей, так и не смог привыкнуть к ним за все годы своей практики, так и не смог смириться. Как принять смерть, когда она уносит с собой такие невинные души? — Мне очень жаль, пан ординат, но обычно черная воспа уносит с собой именно детей. Но я слышал о случаях, когда хворь отступала от детей. Все в руках Бога!
— Не твоих, жид? — громко спросил Владислав, стараясь перекричать тот шум, что стоял в зале. — Ты уберег меня от увечья, вернул меня к прежней жизни, сотворив чудо. Сотвори его и ныне!
— Я всего лишь лекарь, пан ординат, — дрожащим голосом ответил ему тот. — Все в руках Бога, только в них!
А потом страх уступил место тому чувству, что вселялось в него всякий раз, когда он спешил на помощь больному или покалеченному — ответственность за жизни. За жизни тех, до кого черная смерть еще дотянулась, что надо было предотвратить любой ценой. Это его долг, как лекаря. И долг пана ордината перед своими людьми, как хозяина этих земель.
— Надо закрыть границы города и окрестных дымов, чтобы зараза не прошла далее, — произнес лекарь, взглянув на белое лицо пана ордината, такого на удивление спокойного среди этой суматохи, которая ныне поднялась в зале. Только черные глаза темнели на этой белизне. Как у хвори, должно быть, что уже стояла невидимой тенью в этой зале, выбирая себе жертву. — И тела… Те, кто умрет, должен быть сожжен.