— Прошу тебя! — взмолилась Ксения, пытаясь остановить его, перепуганная и растерянная. Не насилием, что он хотел сотворить над ее телом, нет. Все, что ныне происходило тут, в траве, что делал Владислав, было ей хорошо знакомо — не в первый раз ей приходилось подчиняться грубому напору.
Ее испугали те эмоции, что плескались в ее душе в этот момент, то, что творилось с ее телом. Оно буквально слабело сейчас, отдавалось на милость ее мучителя, не подчиняясь разуму, что отчаянно призывал сопротивляться до последнего.
— Я прошу тебя, — снова повторила она, прекращая бить его, стремясь заглянуть в его глаза. — Вспомни, что ты обязан мне жизнью, лях!
Владислав поднял голову и посмотрел на нее, лежащую под ним, прекратившую сопротивление. Глаза в глаза. Ксения пыталась прочитать, что за мысли сейчас ходят у него в голове, по половине лица, что виделась ей в свете костра, но так и не сумела этого сделать — лях всегда оставался для нее загадкой, разгадать которую ей было не по силам.
— Я помню это, — проговорил он наконец. — Жизнь за жизнь. Ты вольна не бояться более смерти от моей руки. Я не убью тебя, как желал ране, клянусь тебе в том.
И прежде чем Ксения успела опомниться, склонил голову и коснулся губами ее рта. Сначала медленно и ласково, а после все грубее, с нарастающей страстью, подчиняя ее своим напором своей воле. Сперва Ксения растерялась, мысли ее вмиг перепутались, и она на миг потерялась, забыла, кто она и где находится. Но потом Владислав ухватился за одну из широких лямок ее сарафана и попытался стащить с плеча, чтобы спустить вниз ее рубаху, обнажая кожу. Ему не удалось — лямка была намертво придавлена к земле спиной Ксении. Тогда он перевернулся на спину, устраивая Ксению сверху на своей груди. Этот маневр отвлек ее, а звук треснувшей ткани сарафана и рвущихся ниток, с которых полетел в траву мелкий жемчуг, служивший украшением ее одежды, вернул ее на грешную землю.
— Нет! Нет! — она подняла свободную руку (вторую он по-прежнему удерживал в плену, прижимая к своему крепкому телу), попыталась удержать сарафан на месте, но Владислав оказался сильнее, и ткань подалась его напору, вырвалась из-под ладони Ксении, царапая ей кожу жемчугом.
— Я ненавижу тебя! Ненавижу! — завизжала Ксения в отчаянье, ударила его по лицу ладонью изо всей силы, но шляхтич не слушал ее, принялся стягивать вниз ворот рубахи, разрывая тонкую шелковую ткань. Еще немного, и плечи, а также часть груди Ксении будут полностью обнажены, открыты его взору. Это привело ее в отчаянье. Она принялась шарить рукой вокруг кунтуша в траве, ни на что не надеясь, умоляя Господа послать ей хотя бы камень. Она уже ни о чем не думала в этот момент, кроме как остановить Владислава, прекратить это насилие над ее телом. Да, Ксения желала, чтобы лях целовал ее, трогал ее лицо, но того, что творил с ней ее муж…! Нет, она не хотела этого!
Рука Ксении вдруг коснулась чего-то холодного, и она вспомнила, что Владислав кинул в траву нож, отвлекаясь на разговор с ней. Вот оно! Она уже не думала ни о чем в этот миг, только бы остановить его. Пусть целует, сколько хочет! Но не раздевает ее, не творит с ней тех бесчинств, той боли, что она испытывала от Северского! Если от мужа терпеть это призывает сам Господь, то от чужого мужчины…! Нет, она не смирится!
Владислав уже стянул рубаху с ее левого плеча, обнажая белую кожу, проводя по ней ласково ладонью, как ему в шею вдруг уткнулось острие ножа. Ксения ждала чего угодно, но только не той широкой улыбки, что вдруг расползлась на его лице, словно он был безмерно доволен ее поступком.
— Добже! — произнес он медленно и ослабил хватку. Ксения тут же вырвала руку из его плена и поправила сползший вниз ворот рубахи. — И что дальше?
Ксения не знала, что ей делать дальше, но признаваться в этом ляху она никогда бы не стала. Просто напустила на себя уверенный вид, стараясь, чтобы не так явно дрожали ее губы и руки, выпрямилась, сидя на нем, не отводя ножа от его шеи.
— Что дальше, Ксеня? — спросил Владислав, глядя ей в глаза. — Тебе не выиграть, моя дрога. Ежели ты убьешь меня, то моя хоругвь не оставит тебе ни единого шанса. Ни малейшего! То, чего ты так стремишься избежать, произойдет непременно — только это буду не я один, а все тридцать человек моего почета. А потом тебе перережут глотку или просто оставят умирать в этом поле. Забавная будет тогда ночка у моих людей!