Снова сжалось сердце. Как тогда, когда узнала, что Владислав пошел на Московию вместе с войском короля Сигизмунда. Тот ужас, разлившийся в груди, захвативший от макушки до самых пяток. Она не могла проклинать Владислава, как ни взывал к тому гнев, только молча лила слезы, удивляясь тому, каким он стал за время, что они не вместе. Или он был таким всегда и только ради нее надел другую личину? Горели церквы ее веры на землях Заславского, скрывались иереи от униатов. Он не вступался, значит, с его позволения творилось то.
А то, что Ксении рассказал тот священник, которого она и Лешко нашли в лесу, измученного лихоманкой {1}, голодного, перепуганного? Подумать только — на Святую Пасху сотворить такое. И кто? Сама хозяйка земель, которая радеть должна о холопах своих, а не жечь их церквы да бить плетьми до полусмерти.
Михась… Как часто Ксении снились сны, в которых острая сабля с выгравированным девизом на латыни рубит ее брата. Ярко алая кровь на светлых кудрях и короткой бороде и усах. Навсегда закрываются голубые очи.
Ксения молилась тогда перед образами за обоих, умоляя отвести их руки от последнего удара, не дать им сойтись на ратном поле. Ведь смерть одного из них… Нет, она даже думать не станет о том, настолько больно сжимается сердце. Вернулся же Владислав спустя время в Заслав, значит, уберегла, сохранила того ее молитва горячая. Значит, и брата так же спасла от смерти лихой. Разве может быть иначе? Должно быть, Михась уже женат, ведь ему уж поболее, чем самой Ксении, а она уже видела двадцать пять зим уже. Пальцев не хватит, чтобы перечесть!
Где он ныне — в вотчине ли отцовской или в стольном граде? Быть может, даже при новом царе, кто ведает. Калитины правдой и верой служили государям, что на престоле сидели по праву, может, и Михась занял какое место при Романове. Ксения тогда удивилась сперва, услышав, кого кликнул народ на место царское — сына боярина Романова, а потом вспомнила, что в праве он на престол по родству. Она единственная улыбалась тогда редким вестям, что отбит стольный град Московский, а после и другие земли от рук ляшских загребущих, что свободна ее отчая земля, не будет гнуть спину перед королем ляшским.
Никогда более Ксении не увидеть Михася, брата своего родного, никогда не поглядеть на Василя, которого так побаивалась из-за густой бороды да глаз хитрых, из-за его неласковости к ней. И их семей никогда не увидеть. Потому что нет ей дороги назад. Корень отныне прочно держит ее в этой стороне, и этот корень сын ее, так сладко спавший рядом с ней.
Странно, этот светловолосый мальчик с чистыми голубыми глазами — единение того, что никогда не должно было соединиться в целое. Смесь кровей, что так часто лилась еще недавно и будет литься вновь, ведь не смирились ляхи с поражением — вон и подати повысили, чтобы собрать побольше серебра на поход очередной! Дитя московитки и ляшского шляхтича… Дитя любви, при воспоминании о которой у Ксении до сих пор захватывало дух.
Анджей. Андрусь. Ее Андрейка, как иногда называла сына Ксения на московитский лад, когда они были наедине. Когда тот был еще совсем младенцем {2}, не обращал внимания на то странное имя, на чужую речь в колыбельных, которые напевала ему мать перед сном, ни на то, что крест на ее груди другой, что не в костел ходит на службы. А уже ближе ко времени постригов, когда миновало его четвертое лето, стал многое подмечать, проявлять свое любопытство по поводу того, что окружало его. Ксения порой удивлялась его уму и речи, столь несвойственной детям его возраста. Словно Анджей был мудрым человечком, заключенным по воле Божьей в маленькое тело ребенка. Началось все с вопросов о небе и земле, о лесе и о зверях, населявших его, а закончилось вопросами о Иисусе Христе и вере и различием распятий, что висели на груди у матери и Анджея.
— Оно такое дивное, — прошептал он тогда, касаясь пальчиком серебряного креста, украшенного бирюзой. — Почему у меня другое?
Ксения замерла, обдумывая ответ, а потом взлохматила волосы сыну, чмокнула его в нос.
— Потому что я в другую церковь хожу, оттого и другое.
— Но ты ведь тоже в Езуса и святую Марию веришь? — не унимался мальчик, беря распятие матери на ладошку и проводя пальчиком по контуру православного креста.
— Верю, Андрусь.
— Тогда почему у нас костелы и распятия разные, коли мы вдвоем верим в Езуса и святую Марию? — удивился Анджей, и Ксения не нашлась, что ответить на это, помолчала, собираясь с мыслями и в итоге посоветовала сыну задать этот вопрос ксендзу после воскресной мессы, куда его отвезет пани Эльжбета и пана Лешко.