Ксения долго смотрела ему вслед, вслушиваясь в удаляющийся стук копыт, а после и в другие звуки, доносились с заднего двора: криками холопов, таскающих сено длинными вилами в конюшню и хлев на заднем дворе, недовольным блеянием и мычанием потревоженного скота, тихими хлопками мокрого белья на ветру, что трепал развешанные на веревке рубахи и простыни. Злость, что Ежи не дал и рта ей открыть в очередной попытке оправдаться, постепенно уходила, сменяясь странной усталостью. Больше она не скажет ничего Ежи по поводу Лешко. В конце концов, это только ее дело…
С неба вдруг повалили большие белоснежные хлопья, закружился по двору долгожданный снег. И Ксения тут же вспомнила, как впервые поцеловал ее Лешко. Так же кружился по двору снег, падая на землю. Только на дворе было темным-темно и тихо, только приглушенные звуки веселья по причине праздника святого Рождества Христова по православному канону доносились из дома. Она так же стояла на крыльце, накинув на плечи овчинный тулупчик, короткий, чтобы удобнее было ездить верхом, и, запрокинув голову, наблюдала, как падает из черноты неба снег. Только-только смолкли звуки быстрого и задорного краковяка, на который ее пригласил Лешко, и она пошла плясать, разгоряченная хмелем и весельем, что творилось в гриднице.
Осознание того, что музыка до боли знакома, прямо в середине танца ударила в сердце, Ксения даже сбилась в танце, наступила на носок сапога Лешко. А потом он обхватил пальцами ее талию и поднял вверх, закружил под улыбающимися взглядами остальных. Да и сам вдруг улыбнулся счастливо. Смягчились черты его лица, разбежались тонкими лучиками морщинки в уголках глаз. А она смотрела на него с высоты его вытянутых рук и видела другое лицо. Темные глаза, горящие огнем страсти, высокий лоб, губы, раздвинувшиеся в улыбке.
— Отпусти! Пусти меня! — стала вырываться из рук Лешко, когда морок рассеялся, когда иное лицо показалось перед глазами. Убежала из гридницы во двор, задыхаясь от невыплаканных слез и злости от того, что никак не могла забыть… Может, потому и позволила мужчине, шагнувшему вслед за ней из темноты сеней прикоснуться губами к ее губам, сжать сильными руками ее тело в крепком объятии. Чтобы как каленым железом выжигают рану кровавую, останавливая кровотечение, выжечь память о других губах, других руках, другом мужчине.
Губы потом долго горели огнем, а душа какой-то странной виной, словно она предавала Владислава, позволяя целовать и трогать себя Лешко. Но злость не ушла, только выросла до неимоверных размеров, распирая грудь. Ведь эти поцелуи не принесли ей того, что она ждала. Ее не захлестнул огонь, пожирающий ее тело изнутри, как это бывало с Владиславом, только жалкое подобие того пожара. Только тело после вдруг стало ломать, как после болезни, разбуженное чужими ласками, требуя именно того, к чему так привыкло. Как же так, злилась Ксения, ворочаясь беспокойно в постели. Как же так, словно клеймо на ее теле стоит, словно печать, что отныне оно принадлежит только одному мужчине. Нет, не должно так быть!
Именно эта злость, это настойчивое желание доказать самой себе, что она сможет забыть, сумеет, коли захочет, толкнули однажды на то, за что она еще долго кляла себя последними словами и краснела до сих пор при мысли о той ночи.
После того вечера, когда Ксения позволила Лешко целовать себя на крыльце так долго, пока не стукнула в сенях дверь, выпуская кого-то из гридницы, она не позволяла себе даже взглянуть на него, краснея при мысли о тех поцелуях, от которых наутро так распухли губы. Да и Лешко, словно понимая ее, ни словом, ни жестом не напомнил ей о том, что было. Снова закрылся от нее, отгородился привычным выражением лица — отстраненным, холодным, хмурым. И она была даже благодарна за эту отстраненность, столь привычную ему. Только вот руки, которые помогали ей сесть в седло, сводили всю эту показную холодность на нет. Потому что слегка дрожали, когда отпускали ее талию, и дольше обычного задерживались пальцы на ее стане.
А потом они поехали навестить Эльжбету, что прислала весть на двор пана Смирца о простуде, нежданно свалившей ее. И как раз остался в доме Ежи медвежий мед в плоской глиняной плошке, да еще можно было захватить сушенной малины, что отлично справлялась с кашлем и горячкой. Ксения тогда приказала заложить ей сани, но вместо холопа рядом с ней вдруг уселся тогда Лешко, что привез тогда из костела Анджея — они вместе ездили на воскресную мессу.