Лешко скоро нагнал ее, но более не произнес ни слова, и она молчала, погрузившись в свои мысли. Так, в полной тишине и прошел остаток пути. Они въехали в деревню, когда сумерки уже сгустились над землей, опустился зимний вечер, а маленьких окошках мелькали едва видные с улочки огоньки сальных свечей или лучин. Но окна панского дома были темны, а на дворе никого не было видно.
— Вот черти! — выругался на холопов Лешко. Попрятались в тепло домиков на заднем дворе, даже не подумав покараулить возвращение пани хозяйки, чтобы лошадь у той принять. Зато у него появилась возможность помочь Ксении спуститься с Ласки: скользнуть пальцами по ее стану, и дальше по спине, ненадолго, но прижать к своему крепкому телу ее стройную фигурку. А потом разглядел при скудном свете полумесяца на темном небе ссадину на ее щеке, ласково коснулся кончиками пальцев ее нежной холодной от мороза коже.
— Касенька моя! — прошептал Лешко и, вспомнив, как когда-то горячо целовал ее здесь, на это самом дворе, и она не менее страстно отвечала тогда, склонился к ее губам. Ксения угадала его порыв, отвернула голову, позволяя его рту скользнуть по ее скуле.
— Не надо! — так же прошептала она. Но он не сразу выпустил ее из кольца своих рук, постоял некоторое время прислонившись лбом к ее голове, глядя на ее профиль. Она хмурила брови недовольно — любой, кто выглянет сейчас во двор увидит их объятие, а лишних разговоров Ксении не хотелось. Она и так уже была на языках у многих — стройная всадница на белой лошади с самострелом за спиной и без полотна рантуха на голове, будто следуя новомодным правилам королевского и магнатских дворов.
— Я подожду, — тихо проговорил Лешко. — У меня еще много дней впереди…
Она не стала задерживаться, когда он отпустил ее, подобрала длинные юбки и чуть ли не бегом направилась к крыльцу. Но едва отворила дверь в сени, как замерла, как вкопанная, расслышав какой-то странный звук.
— Лешко? — крикнула Ксения в темноту двора, борясь с желанием пойти взглянуть, что там за углом дома, куда повел лошадей Лешко. Тот откликнулся быстро:
— Скользко, пани Катаржина. Едва не упал я…
И она направилась с легким сердцем дальше, в гридницу, а оттуда не к себе, в комнатку Збыни, судя по всему, которая уложила спать Андруся подле себя, как делала обычно, когда Ксения задерживалась у Эльжбеты — вдруг пани останется на ночлег на то дворе.
Позднее она будет спрашивать себя, отчего ей не показалось все происходящее вокруг странным, отчего не пришли подозрения, а в груди не вспыхнула тревога, как должно быть в такие моменты. Во дворе ни единого холопа, а обычно они, дожидались либо в гриднице, либо в поварне, следя в окошко, чтобы не пропустить приезда пана или пани и принять у тех поводья. Темнота и тишина в доме, словно все легли спать, едва сумерки опустились на землю. И «пани Катаржина», как назвал ее Лешко, стоя за углом дома с лезвием сабли у горла. Он редко за последние годы называл ее так, а вот нынче назвал, словно давая ей знак, умоляя разгадать его намерение и быть осторожной.
Но Ксения этого не поняла, думая только о ссадине на щеке, что горела огнем в этот момент, то ли с мороза, то ли оттого, что кровила до сих пор, а может и от прикосновения пальцев Лешко. Она прошла в комнатку Збыни, поглядела, что спит та уже, накрывшись одеялом чуть ли не с головой.
Андрусь лежал возле нее, у самой стенки, под отдельным одеялком, том самом, что когда приготовила тому Эльжбета на рождение и с которым до сих пор не желал расставаться, несмотря на то, что с трудом уже помещался под ним. Вот и ныне, натянув на плечи одеяло, он обнажил розовые ступни, которые ласково сжала ладонь матери. Теплые… но надо бы носки все же на ножки, подумала Ксения после, поворачиваясь к образам на полке в углу и крестясь. Потом она поправила одеяло на сыне, укрывая его ножки, ласково вороша его волосы, аккуратно, чтобы не разбудить. Она позднее перенесет его к себе, когда смоет с лица грязь и кровь, когда уже будет готова ложиться в постель.
В ее спальне было темно, лампадка у образов еле горела, совсем не давая света, и сердце Ксении сжалось впервые за время, проведенное в пустом доме. Не приведи Господь, погаснет совсем! Дурной знак то, ой, дурной. Надо будет, как Андруся переносить будет, растолкать Збыню да попросить, чтобы масла та добавила. Потом снова опустила глаза с образов к тонкому пламени свечи, что держала в руке, аккуратно, стараясь не погасить невольно его, поставила свечу на скрыню. После достала из уха дорогую серьгу, внимательно рассмотрела ее, поднеся чуть ли не к пламени. Сальная свеча — не восковая, давала мало света, и Ксении не удалось найти никого изъяна в серьге ныне, отоложила в сторону, чтобы проверить ту при свете дня.