Затем решила взглянуть на свою ссадину, до сих пор обжигающую щеку, достала из верхнего ящика скрыни зерцало на длинной ручке. В отражении за ее спиной что-то мелькнуло, и Ксения резко обернулась к постели. Зерцало выпало из ее ослабевшей ладони, с глухим стуком ударилось о деревянный пол, но она даже не взглянула на него, не в силах оторвать взгляда от темных глаз, что смотрели на нее в упор.
— Здрава будь, — сказал на ее родном наречии Владислав. А потом добавил тихо, с явным нажимом. — Моя драга…
Глава 55
Световой день невыносимо медленно клонился к концу с тех пор, как он оказался в этой спальне. Так медленно, что он уже успел досконально изучить каждую деталь этой небольшой комнатки — небогатую обстановку, образа на полке в углу за еле горящей лампадкой, небрежно брошенное на постель платье из темно-синего сукна, разные женские мелочи на поверхности скрыни — деревянный гребень, маленькую шкатулку из меди, украшенную сканью, лента для волос.
Он аккуратно трогал пальцами каждую из этих вещей, словно надеясь уловить кончиками тепло ее пальцев, которое должны хранить ее вещи. Но нет — они были холодны и безлики, как те, что он когда-то уничтожил в комнате замка. И ни малейшего намека на личность той, которой они принадлежали. За исключением разве что маленького образа Богородицы, стоявшего среди прочих на полке, такого знакомого ему, немого свидетеля истинности того, что несколько дней назад разбило его мир на осколки.
Два дня, а ему казалось, что прошла целая вечность. Так и тогда, когда вез ее тело в свои земли, чтобы придать его земле. Те дни ему тоже казались бесконечными, ведь горе и боль, захлестнувшие его тогда, вырвали его из земной жизни на время, остановили его сердце, как прекратило биение ее. Хотя нет, только его сердце потеряло свою способность биться как раньше, ведь та, о ком он думал ныне, жива и здравствует. Именно эта весть так нежданно обрушилась на его голову два дня назад.
Нет, потер веки Владислав, борясь с усталостью, которая навалилась на него, едва он присел на край постели в этой небольшой спаленке, преодолев расстояние разделявшее Заслав и вотчину Ежи менее чем за два дня вместо трех. Его мир уже дал трещину еще раньше, в день, когда он узнал, что даже самый преданный и самый близкий человек может нанести смертельный удар в спину, пусть и из благих побуждений. Боль от удара одинаково разрушающая, из каких побуждений ее не нанеси.
В тот вечер Владислав сидел в библиотеке с дядей, удалившись от посторонних глаз и ушей в эту обитель книг и рукописей в толстых переплетах. Бискуп был проездом в Заславе, торопясь вернуться в свой епископат до наступления праздника Рождества Христова, но не навестить Владислава не мог, специально завернул в земли племянника, пусть это и увеличило ему обратный путь на треть, зная, как невыносимо быть тому в этот первый Адвент после смерти супруги и дочери.
Они оба молчали тогда, только пили из высоких бокалов подогретое вино со специями и смотрели в ярко-горящий камин, каждый думая при этом о своем. А потом вдруг бискуп заговорил об украшениях Замка в Рождеству, и в комнату незаметно вплыл призрак прошлого, ведь это именно та, что ушла от них более пяти лет назад, приложила к тому руку. И нельзя было не вспомнить о ней, бросая мимолетный взгляд на еловые гирлянды, перевитые широкими лентами и украшенные цветами из ткани.
— Мне жаль, что так случилось, — бискуп ничуть не лукавил, говоря о том. Он действительно жалел, что пришлось приложить руку к тому действу, что развернулось несколько лет назад в корчме старого жида по пути в Слуцкие земли. Errare humanum est {1}, и он боялся ныне, что и его не миновала эта участь. — Она была яркой звездой среди остальных, эта панна.
— Ее нет более, дядя. К чему ворошить прошлое? Hoc erat in fatis {2}, и доле не будем о том! — отрезал Владислав, переводя взгляд в багровую глубь в своем бокале. В голове его слегка шумело от выпитого, а сердце отчего-то ныло в груди. Быть может, тому виной была непогода, что с шумом бросала в окна пригоршни снега, пытаясь изо всех сил прорваться внутрь, заворошить огонь в камине, заморозить сидящих в комнате.
А может, из-за долгого отсутствия Тадеуша, видеть которого подле Владислав настолько привык за эти годы, что сейчас не находил себе места. Уже столько времени прошло, вон уже и Адвент медленно подходит к концу, а того все нет в Замке. Не стряслось бы чего, подумал Владислав отчего-то вспоминая ту стрелу с совиными перьями на хвосте. И Рождество совсем не праздник будет без шуток и смеха Тадеуша, и ныне он бы нашел способ развеять тоску, что так внезапно охватила Владислава. Надо будет ехать после Святок в земли Бравицкого леса, решил Владислав, он не успокоится, пока не выяснит, куда запропастился Добженский. И видит Бог, горе тому, у кого он найдет даже маленький след от пана Тадеуша, коли тот не отыщется живым и здравым!