— Что с Ежи? Где он? — резко спросила Ксения, пытаясь подавить этот страх и за себя, и за Ежи, судьба которого ей неизвестна ныне. Раз не Ежи поведал Владиславу о ее нахождении, то… Она обхватила себя руками, успокаивая себя.
— Ежи в каморе, — глухо и резко ответил Владислав. Будто ударил своим голосом. — Там, где и место вору, разве не так, моя драга? Я что-то запамятовал, какое наказание в Московии для вора, не скажешь?
— Секут кнутами, если татьба впервые совершена, — прошептала Ксения. Ноги стали безвольными, и она прислонилась спиной к стене подле скрыни.
В ее волосах тускло блеснуло что-то при этом движении, и пальцы Владислава помимо воли снова сложились в кулак. Он заметил этот гребень в основании одной из кос, что спускались на ее плечи, еще когда она что-то рассматривала при свете свечи. В голове тогда отчетливо прозвучал резкий, слегка визгливый от досады голос Ефрожины: «…Разве краса и юность станет целовать старика? Хотя пан верно приобрел их — за такие камни и старика ласкать не зазорно!», а перед глазами стоял гарнитур, что Ежи приобрел в тот день у ювелира, гребень из которого, сейчас сверкал в золотистых прядях Ксении. Нет, не может быть того! А потом вспомнилась мужская рубаха под ее подушкой, в ее постели…
— Я думал, отрубают руку, — проговорил, усмехаясь, Владислав. — Жаль, не ведал того ранее. Наказал бы тогда кнутом по московскому обычаю.
От этих ужасающих слов у Ксении даже голова пошла кругом, к горлу подступила тошнота. О Святый Боже! Неужто Владислав именно так наказал Ежи? Неужто руку ему отрубил…?
— За что? За что…? — прошептала она едва слышно, но он услышал ее.
— За воровство, моя драга. За то, что украли на пару самое ценное, что было у меня, — он резко поднялся с места и в одно движение встал напротив нее, уперся ладонью в стену чуть повыше ее золотистой макушки. — Вы мою жизнь украли. Мою душу вынули из тела своим лицедейством. Неужто не видишь? Нет у меня души. Я схоронил ее в тот день, когда плакал в храме схизмы над холопкой безвестной.
Он вспомнил тот день, и сердце снова сжалось от боли. Что делала она в тот миг, когда он стоял над гробом той девицы, которую уморили дабы разыграть его? Думала ли о нем? О том, как умирает его душа, вытекает из тела с каждой редкой слезой, что уронил тогда под напевные патеры попа? В душе заплескалась ярость, обжигающая, ослепляющая. Захотелось разгромить эту комнату, в которой она жила без него, дышала без него и любила не его. Или выбежать прочь из дома, погнать валаха по заснеженному полю и крикнуть громко в черноту ночи, выплескивая из себя всю ту боль и горечь, что терзали его.
Его предали человек, которого он почитал и любил иногда даже больше, чем собственного отца. Его предала она, ради которой он совершил бы невозможное. Ради которой он был готов сражаться со всем миром, лишь бы она была рядом. И ему неважно, по каким причинам она так поступила, чего хотела добиться. Она это сделала, словно через сердце его перешагнула и пошла далее…
Владислав вдруг размахнулся и ударил, выпуская свой гнев, но не ее, как невольно подумала Ксения, успевшая заметить кулак, занесенный над головой. В стену. Со всего маху. Даже не поморщившись, разбивая костяшки в кровь. А потом вдруг обхватил ее затылок своей широкой ладонью, прижался губами к ее губам в жестком, злом поцелуе. Другая рука крепко обхватила ее стан, мешая движениям, колено прижало ее юбки к стене.
Словно и не было этих лет, не было стольких дней порознь. Не было расстояний и других рук и губ, мысли о которых так больно жгли обидой и злой ревностью. Не было никакой горечи и никакой ярости. Только эти губы, дарящие сладость, от которой у Ксении вмиг пошла голова кругом. Только тяжесть его ладони на ее груди, прикосновение которой заставило ее выгнуться навстречу этой ласке. В теле разгорался тот самый, хорошо знакомый ей огонь, который только этот мужчина мог погасить, с каждой минутой распаляясь все жарче и жарче.
Ксения протестующе застонала, когда Владислав отстранился от ее губ, и он улыбнулся, взглянул в ее глаза, подернутые дымкой желания. Стал резкими движениями развязывать шнуровку на ее груди, целуя в шею, заставляя ее выгибаться навстречу его губам. Она запустила пальцы в его волосы, едва ли не мурлыча, как кошка, от того, что испытывала ныне. Как бы Владислав не злился на нее, как бы не пугал своими речами и грозным видом, она видела ясно, что в его сердце еще живет любовь к ней. Он поднял ее юбки, скользя ладонью вверх по обнаженной коже ноги, и она резко втянула воздух в себя под его довольный смех.