— Не подходи ко мне! — произнес тихо Владислав, краем глаза заметив, что она двинулась в его сторону. — Не приближайся, ибо я, клянусь Богом, не отвечаю ныне за себя! Я был готов простить тебе многое: твою ложь, твое предательство, те годы, что мы провели порознь. И даже то, что едва не убила меня, простил бы. Но как, скажи на милость, простить это…?
Из-за двери послышались голоса, тихие причитания Збыни, видимо, готовившей своего панича в дальнюю дорогу в ночь, что опустилась за окном. Владислав выпрямился резко и обвел взглядом комнатку и бледную растерянную Ксению, замершую в нескольких шагах от него. Так делают, когда хотят запомнить, когда больше никогда не суждено увидеть это снова, когда уезжают. До этого момента Ксения надеялась в глубине души, что Владислав пугает ее, что делает это нарочно, как некогда пугал в Московии во время их пути. Но ныне… ныне она читала в его взгляде, что он действительно оставит ее здесь, в этой спальне, а ее сына… их сына увезет с собой, отнимет от нее.
И тогда Ксения метнулась ему, уже направившемуся к двери наперерез, бросилась в ноги, схватила за полы жупана, чтобы помешать ему выйти.
— Я прошу тебя, выслушай меня. Позволь мне поведать… — рыдания рвали грудь, мешали говорить. Владислав смотрел на нее равнодушно сверху вниз, слегка склонив голову вбок, а потом отрицательно качнул головой. — Прошу тебя… ты же не ведаешь… отчего мы… отчего я сделала то…
— Не нужно, — он сжал ее запястья, вынуждая силой отпустить из пальцев его жупан. — Неужто ты не поняла? Мне нет нужды знать причины. Нет для меня такой причины, которая была бы в силе оставить тебя тогда, когда мое сердце было полно любви к тебе. И я не вижу для тебя ее, коли ты любила меня. А если не любила…
Из-за двери раздался тихий свист, словно сигнал, что пахолики готовы в путь, и Владислав снова шагнул к порогу. Но и тут Ксения не дала ему выйти — подскочила на ноги, вцепилась в плечо, развернула к себе.
— Нет, я прошу тебя… ради всего святого… ради того, что было… не увози! Не увози!
— Прошу пани отпустить меня, — холодно проговорил Владислав, и Ксения отшатнулась невольно от его вежливого «Пани». — Верно, ты не ослышалась. Ксения Калитина, девица из Московии умерла около шести лет назад при пожаре в корчме в пяти днях езды отсюда. А пани, что передо мной стоит, мне незнакома.
— Ты не можешь… не можешь…, - Ксения не верила своим ушам. — Андрусь — мой сын, мое сердце, моя жизнь! Ты не можешь отнять его!
— Ну, ты ведь смогла отнять мою когда-то, верно? — усмехнулся зло Владислав. — Настал и мой черед отнять твою. Все по справедливости.
Она еще надеялась на что-то, прислушиваясь, как шумят во дворе, как рассаживаются в седла пахолики. И после, когда все стихло, еще думала, что это не может быть правдой, Владислав не может оставить ее. Еще долго сидела на полу, вздрагивая от каждого звука, надеясь услышать тяжелые шаги в гриднице, увидеть его силуэт на пороге. Но дверь не распахивалась, и Владислав не входил в спаленку, в доме по-прежнему было тихо, только где-то тихонько плакала женщина, причитая. И именно этот плач вдруг отрезвил Ксению, вывел ее из того морока, в котором она сидела, раскачиваясь, обхватив себя за плечи.
Когда-то Владислав так же ворвался в ее жизнь, перевернув ее, разрушив до основания ее мирок, полный покоя и наивных девичьих мечтаний. Именно после того дня ее жизнь превратилась в ад на земле, когда он так же хладнокровно оставил ее на полу хладной, ушел, даже не обернувшись, не взглянув на те обломки, что оставлял за собой. И ныне он поступил точно так же, ведь без Андруся… О Святый Боже, как же она будет жить без Андруся?! В ушах все еще стоял его плач, когда отряд Владислава выезжал со двора.
«…Представь, что дом горит огнем страшным, а в доме том Андрусь наш и он, магнат твой. Спасти лишь одного ты в силах. Кого тащить из огня будешь?…», шептал в голове голос Лешко. Он тысячу раз был прав. И как она не послушала его?
В гриднице за столом видела Збыня, тихо плачущая, уткнувшись лицом в полотно передника. «Что ж это делается, пани?», обратилась она к Ксении сквозь слезы, но та не слышала ее, аккуратно провела пальцем по самострелу, что лежал прямо в центре стола, на белом полотне скатерти, а потом подняла его и стрелы, что были подле него, и вышла вон. На браслет — тонкий ободок, украшенный серебряной сканью и камнями бирюзы, часть гарнитура, заказанного в Менске под стать распятию у нее на груди, лежащий подле оружия, она даже не взглянула…