— Я не признался Владиславу в том, что узнал. И не сделал бы того, буду честен с тобой, коли б все иначе пошло, — говорил тогда епископ. — Но пани Ефрожина так и не смогла подарить наследника нашему роду, а единственная дочь Владислава сгорела от воспы. И коли б не появился у Владуся сын спустя пять лет, когда Анджею пришла бы пора мужать, то тут сам Господь велел открыть правду. Ибо только отец сможет вырастить достойную замену себе, никто иной. И должен то делать! Или коли б срок мне до того времени не пришел… Уж больно сильно на грудь старуха мне черная давит, нет мочи порой терпеть эту боль. Верно люди говорят, когда дыхнет на тебя холодом могильным, от которого сердце сожмется, тогда оно начнет стучать в полную силу, тогда возьмет верх над трезвым рассудком. Быть может, оттого сердце мое стало мягким словно масло. Всех жалею, о всех думать хочу. А может, от того, что в глазах сына вашего с Владиславом увидел… Блаженна младость, она так легковерна и добра к всем! Она греха еще не знает, ничто не тяготит ее. Нет еще ошибок, что надо править, или той вины, за какую надо каяться. Но не думай, что мой разум размяк вместе с сердцем. Не настолько! Я желаю, чтобы ты вернула себе утерянное расположение Владислава не потому, что ты мне по нраву или что я позабыл о крови твоей и нешляхетском рождении. И я по-прежнему, стою на том, что веру ты должна переменить, как приняла иное имя! Я знаю только, что негоже одного сына иметь ординату. А распрей в роду я не желаю, доле их было! И сыновей Владислав желает только от тебя ныне, пусть даже никогда и никому не признается в том сам. И душу его пробудить от того холода, что после смерти Ануты пришла, только ты можешь, я знаю то достоверно. Будешь умна, сможешь все сделать, как сказал, вернешь то, потеряла.
— Ты не спросил меня, пан бискуп, желаю ли я того? — вдруг холодно заметила Ксения, разозлившись на тот ворох чувств, что ныне был в душе у нее. — Столько лет прошло…
— А мне не надобно спрашивать, — усмехнулся снова епископ. — Я души читаю, как книги, забыла?
И Ксения заметила ему тогда в ответ, что видно, ошибается и он, раз так не вовремя поспешил покаянные слова произнести своему родичу, раз признался, что и он виновен в том подлоге, что свершился когда-то, виновен в сокрытии крови и плоти Владислава, в сокрытии этой тайны. «Повременил бы сам пан бискуп, остыл бы гнев пана Владислава. Не сидел бы тогда взаперти в эту ночь в одиночестве», сказала едко. А он только взглянул на нее так, что она смутилась под его взглядом, покраснела от укола стыда, тихо проговорил:
— Повременил бы! Я не Господь Бог, и мне он не дает вестей, когда и за кем придет смерть. Кто ведает, сколько времени-то…
Быть может, и от дум о будущности каждого, кого она знала ныне, Ксения не могла заснуть в ту ночь католического Рождества и долго ворочалась в узкой постели. Уже вернулись с вигилии и шляхта, и незанятые в ту ночь слуги в Замок, разошлись по комнатам, чтобы отдохнуть перед пиром праздничным, набраться сил перед долгими днями и ночами гуляний, а она все крутилась с боку на бок, пытаясь сомкнуть глаза. За окном разлились солнечные лучи, когда ей наконец удалось провалиться в сон, да и то тот был неспокоен: метались перед глазами картинки, проносились лица. Пробудилась только в сумерках, чувствуя себя такой усталой, словно и не спала вовсе, а тот факт, что времени подготовиться к ужину в большой зале совсем не осталось, довольства не прибавил. К этому еще прибавились и страх перед предстоящей встречей с Владиславом, и угрызения совести — она уже второй день в Замке, а так и не удосужилась спуститься вниз, в подвал под брамой, не проведать, как там Ежи. А потом, когда прибежавшая запыхавшаяся служанка укладывала волосы, старалась убедить себя, что только к лучшему то — не стоило пока дразнить Владислава, неизвестно, как он мог бы отреагировать на ее визит в темницу.
Уже когда Ксения была готова к выходу из комнатки, в последний раз проводя ладонями по широким юбкам платья, собираясь с духом, в дверь несколько раз стукнули, и на пороге возникла женская фигура. Сперва Ксения не узнала ее. В этой слегка полноватой женщине в платье из затканной серебряной нитью парчи и богатом чепце с тонкой серебряной сеткой, куда был спрятан узел темных толстых кос, с трудом можно было угадать ту самую белицу, что когда-то оставила вместе с ней земли Московии.