Глава 57
Все это уже было однажды. Десятки любопытных глаз, шепотки за спиной, улыбки украдкой, перемигивания. Но тогда она стояла перед шляхтой, собравшейся в зале, ощущая своими дрожащими от волнения пальцами сильную руку Владислава, что поддерживал ее в тот момент. Его силу, защищавшую ее, окутавшую ее тогда словно плащом, скрытым от глаз, укрывшую ее тогда от всего худого.
Ныне же и он был по иную сторону, напротив нее. Такой холодный, такой отстраненный. Взгляд его темных глаз, казалось, пронзал ее до самого нутра, вызывая в душе легкий трепет, заставляя слабеть колени. Но она упрямо шла вперед, распрямив спину, подняв гордо подбородок, стараясь не обращать внимания на любопытные взоры, которыми сопровождался весь ее путь от двери до свободного места перед возвышением, на котором стоял стол ордината. Но и эти взоры были такими же другими, как и она — не было неприязни открытой, что она ясно видела тогда во взглядах шляхты, только любопытство, легкий интерес к ее персоне, иногда восхищение ее красой, а порой даже равнодушие. Но той волны враждебности более не было, и это позволило Ксении вести себя смелее, чем даже она сама ожидала от себя.
Мария по знаку Влодзимежа отстала от Ксении, позволила той предстать перед взглядами сидящих за хозяйским столом одной, в душе радуясь тому, что не ей предстояло выдержать этот тяжелый взгляд, которым наградил ту ординат. Ксения даже сбилась с шага, когда вдруг встретилась с глазами Владислава, едва удержала спину при почтительном приветствии ордината прямой, чувствуя, как по ней бежит легкий холодок.
— Пани Катаржина Вревская, — произнес тем временем Тадеуш, выполняя свою обычную роль и представляя прибывшую перед очами пана ордината. — Дочь пана Егория Смирца из Дубров, вдова пана Вревского из земель под Велижем.
Ксения медленно выпрямилась под взглядом Владислава, но не успела она открыть рот, чтобы заговорить, как он вдруг кивнул коротко, отвернулся от нее к Тадеушу и что-то прошептал тому на ухо. А после и вовсе повернулся к слуге, что стоял за креслом, протянул в его сторону кубок, и холоп поспешил наполнить тот вином. Ксения растерянно взглянула на хмурого Добженского и заметила его знак отойти к ожидающей ее поодаль Марии, но даже не подумала следовать ему, а осталась на месте, пока Владислав не взглянул на нее снова.
— Пан Заславский… — начала было она решительно, но Владислав поднял руку, прерывая ее.
— Пожалейте, пани, меня, — проговорил он с легкой усмешкой в голосе, улыбаясь одними губами. — Разве в такой вечер говорят о делах или нуждах? Пусть пани сядет за стол, выпьет вина или меда, отведает праздничных яств в знак праздника святого.
Ксения едва удержалась, чтобы не нахмуриться, когда он отчетливо подчеркнул в своей речи слова «вино» и «яства», зная, что она держит пост, следуя православному закону.
— Пан ординат прав, — согласилась все же она с ним. Ксения еще там, стоя у входа в залу, решила вдруг переговорить с Владиславом об узнике, что заключен в темницу под брамой, именно сейчас, когда в душах царит благость от вигилии, а зала будет полна людей, свидетелей их разговора. Владислав не сможет отказать в Рождество в ее просьбе при десятках ушей. Да к тому же пришла пора следовать совету дяди Владислава. «Не давай ему закрыться от тебя, напоминай о себе!», — говорил ей давеча бискуп. «Уж лучше злость, чем безразличие! Безразличие убивает все живое, что есть в душе».
Как жаль, не было ее неожиданного союзника, бискупа, за ординатским столом. Он бы даже своим молчаливым присутствием помог бы ныне ей. Видит Бог, поддержка ей была очень нужна, ведь сердце от страха то и дело пропускало пару тактов, и сдавило грудь от волнения. Но другой подобной возможности могло и не быть…
— Пан ординат прав. Ныне вечер, когда не надобно говорить о делах или нуждах, но самое время говорить о милости и благодушии.
— Милости? Пани желает говорить о милости и благодушии? — переспросил Владислав вкрадчиво. — Пани решила, что самое время ныне? О, я понимаю, с чьих губ когда-то сошли эти слова о милости и благодушии в совете для пани! Так вот я не служитель святой церкви, чтобы радеть о милостях еженощно. И я не столь свят, чтобы прощать урон и обиды ворам. Даже в святой праздник, — а потом склонился чуть ближе к ней через стол и проговорил уже тише. — Разве пани не помнит? Я же когда-то говорил ей, что никогда не подставляю вторую щеку, как велят то ксендзы. Пани должна была запомнить то. Или пани снова напутала?